Глава 1

Свеча из благоухающего мёдом и ладаном воска, горела неспокойно. Пламя то сжималось в крохотный язычок с синим огоньком над почерневшей точкой фитиля, то взметалось на добрую ладонь, выедая злосчастную суровую нить, оставляя в без того горячем донце новое расплавленное озерцо. То металось из стороны в сторону, хоть в домовой часовне Гайярда отродясь не водилось сквозняков, и тогда, не устояв перед живым огнём, оплавлялись успевшие сформироваться нежные стенки светоча, и по ним, прорвавшись, стекала горячая прозрачная жижа, оставляя выпуклые рубцы с мутными слезами; то начинало неимоверно чадить, хоть и неоткуда было взяться примесям в белейшем воске, очищаемом в несколько этапов перед заливкой в формы трудолюбивыми эстрейскими свечными мастерами. Свеча бунтовала. Наедине с ней невозможно было молиться спокойно, ибо Доротею Смоллет отчего-то больше волновала судьба толстенького воскового цилиндра, пахнущего мёдом и ладаном, чем собственное умиротворение.

— Это оттого, что ты гневаешься, дитя моё, — прозвучал рядом печальный надьреснутый голос, и женщина невольно вздрогнула, понимая, что вроде бы некому здесь взяться, ночью-то, когда давно уже закончилась служба, на которой молили Всевышнего о благополучном пути для герцога и его свиты, и скорейшем благополучном завершении его миротворческой миссии. Жильберт д’Эстре уехал — отчего-то в ночь, и давно улеглась суета, связанная с провожальческими хлопотами. Волнение утихло в замке, но не в мятущемся сердце вдовы, которую давно уже никто не называл «дитя моё».

— Ты гневаешься, и нет покоя душе твоей. — Сухонький старичок замедленно, как и многие пожилые люди, отягощённые болями в пояснице, оперся о спинку скамьи в попытке присесть. Полусумрак часовни, освещённой лишь скромным шандалом близ алтаря да несколькими неугасимыми лампадками, не позволял толком разглядеть лицо, но вот то, что дедушка горбат — можно было заметить сразу. Невольно подавшись вперёд, Доротея поддержала его под локоть, помогая опуститься на скамью.

— Благодарствую, радость моя. — Тёмные во мраке, словно нарисованные кистью на пергаментном лике, губы дрогнули в ласковой улыбке. В свете внезапно успокоившейся и загоревшей ровно и мощно свечи глаза, вовсе не побелевшие от возраста, неожиданно засияли синим. — За что же ты сердишься на него?

Доротея уже поняла, что перед ней, скорее всего, наваждение, либо она задремала, утомившись за день. Поэтому не удивилась вопросу. Видения сами по себе обречены знать, что творится в душах людей, ими посещаемых.

— Он появился… предстал перед совершенно чужим ему человеком, — проговорила с надрывом, вновь чувствуя, как рвётся от боли и обиды сердце. — Перед чужим. Просил передать мне… Но за столько лет не пришёл, даже во сне, ни разу, ни разу. Как же так? И, главное, ч т о передал? Какие-то пустяки, что, мол, больше никого не надо искать. Вместо того, чтобы в последний раз сказать…

Она запнулась.

— Что любит тебя и прощается, — со вздохом завершил за неё старичок. Был он с виду ветхий и немощный, но голос, даром что тихий, звучал ровно, без придыханий, без надсадных кашлей, свойственных настоящим очень уж пожилым людям. — Так ведь. Ох, женщины…

Сказал утверждающе, будто читал в её душе. Хотя, возможно, так оно и было.

— Я, наверное, скверная эгоистка, — пробормотала Доротея, чувствуя, как лицо охватывает жаром от нестерпимого стыда. — Но мне так важно было услышать это от него… в последний раз. Ведь мы даже не успели попрощаться, и это до сих пор меня гложет. Хоть я и смирилась с его потерей, привыкла, но вот вдруг появляется менталист, чужой нам обоим человек, и лишь через него я смогла увидеть Алекса, услышать его последние слова, но они были не о…

— Не о любви, — вздохнул дедушка. — Увы, дитя моё, порой в волнении или в запале мы слышим лишь то, что слышали другие, не стремясь проникнуть в глубину сказанного… А ты не подумала, что твоему дорогому Алексу могло просто не хватить времени? Так уж случается, что на смерть виновника многих злодеяний часто спешат неупокоенные души его жертв, и черпанув из уходящих сил умирающего, могут сделать то, чего не могли раньше: передать о себе весточку, чтобы не уйти окончательно в мир иной безымянными. Только времени им на это отводится мало. Муж твой, как разумный человек, выбрал именно самое главное, надеясь… — Старичок погладил Доротею по опущенной голове, как ребёнка. — Надеясь, что ты всё поймёшь, так ведь? Раз он сказал — «не надо искать», — значит, ведал о твоей боли, страданиях, попытках узнать об убийце — и поспешил вытащить занозу из твоего сердца, что колола долгие годы. Он ведь хотел, чтобы ты больше не мучилась, а главное — не утомляла себя ненавистью и попытками кому-то отмстить — и разве это не говорит о любви больше слов?

Доротея в смятении подняла голову. Гость продолжал с ласковой укоризной:

— И ты не чувствовала все эти годы его незримое присутствие? Когда тебе было нелегко, когда ты не знала, что делать — он подтолкнул тебя к заботе о чужих детях, раз уж не осталось своих. И в самом деле, ты нашла в заботе о них утешение, смысл жизни, опору. Это он давал тебе силы сдерживаться, терпеть, пока не наступит день, когда ты сможешь, наконец, вырваться из клетки, что так заботливо сооружал для тебя братец. Это он, Алекс, напомнил тебе о годах обучения в пансионе и навёл на мысль, что ты можешь сама зарабатывать на хлеб насущный, укрепил веру в себя и храбрость — для того, чтобы сделать первый шаг к новой жизни.

— Да. — Женщина поспешно вытерла слёзы. — Я ведь… Да. Я чувствовала, что он со мной.

— Вот видишь… Ах, какой человек, какая светлая и чистая душа! Он оберегал тебя даже после своей смерти. Возможности души на этом свете ограничены, всё, что он мог — нашептать, подсказать, да и то ты не всегда его слышала. Горний и здешний миры иногда соприкасаются, но далеко не с каждым из нас можно, поговорить, так, как мы с тобой сейчас. Не всем дано…

Старичок задумался. Потянувшись, ухватил щипчики на круглом поддоне подсвечника, осторожно снял нагар с обгоревшего фитиля.

— Гори, гори ясно. — И добавил: — Ох, Дори, Дори…

Покачал головой.

— Это была неслыханная для него удача — застать рядом со своим убийцей менталиста. Чтобы успеть передать тебе хоть пару слов…

Доротея прижала руку к груди, стремясь унять внезапное сердцебиение.

— Всё-таки… Гордон? За что? Что мы ему сделали?

— Скоро всё узнаешь, радость моя. — Ночной гость сжал губы, словно не желая сказать лишнего. — Время, отпущенное мне, истекает: я ведь тоже не могу пребывать здесь долго, разве что в святом месте… Отпусти его, дитя. Вот ради чего я пришёл. Отпусти. Иначе он так и не поднимется в горний край, где давно его поджидают. Ты держишь его своей памятью, как цепями. Пойми: отпустить не значит разлюбить. Впереди — долгая жизнь, и пусть она будет для тебя светлой, полной любви к ушедшему, но не отягощённой более горестными думами. Держи в закромах своей памяти не последнюю страшную ночь, а о те — и ночи, и дни, что были у вас прежде. Два года любви, дитя моё, это не так уж и мало. Назови первого сына Александром — и он обретёт сильнейшего небесного покровителя, что пребудет с ним всю земную жизнь, какую бы стезю не избрал твой первенец.

— Отец мой, — в смятении прошептала Доротея. — Что это вы мне говорите?

— Будет семья, будут дети, будет счастье. Только впусти их в свою жизнь, радость моя. Разреши. Считай, что это не только я сейчас с тобой говорю.

Она затрясла головой.

— Не могу. Не могу думать об этом. Это кощунство…

— … Дори?

Голос Изольды Смоллет прорвался к ней, как сквозь сон. Очнувшись, Доротея Смоллет стряхнула с себя непонятную одурь.

Зашуршало платье.

— Ты с кем-то говорила?

Подруга порывисто к ней прижалась. Объятье было столь же ощутимо, реально, как и недавнишнее прикосновение таинственного гостя к темени. Доротея судорожно сглотнула.

— Не знаю. Я…

Порывисто оглянулась.

Кроме них с подругой в часовне никого не было. Но ощущение реальности, «всамделишности» разговора со старцем не проходило. И свеча, поправленная им, горела ровно и ярко, будто ей передалось внезапное теперешнее умиротворение, поселившееся в душе одинокой вдовы… впрочем, с недавних пор не такой уж и одинокой.

Она глубоко вздохнула.

— Кажется, я…

— Задремала. Это бывает по ночам. Дори, послушай. — В голосе Изольды Смоллет прозвучали сдержанные осуждение и суровость. — Да, я тебя понимаю, но оставить в таком состоянии не могу. Ты уже наплакалась? Хватит. Надо жить дальше. Пятнадцать лет, Дори, пятнадцать лет! А ты убиваешься, будто похоронила Алекса только вчера. Я люблю его не меньше, он мой брат, но отпусти его, наконец, Дори!

Она точь в точь повторила слова таинственного гостя, неудивительно, что Доротея ахнула и уставилась на неё в изумлении.

— Иза! Как ты можешь!

— Могу. — Подруга внезапно всхлипнула и полезла в сумочку на поясе за платком. Высморкалась. — Я ведь тоже вдова, дважды вдова, я же рассказывала… Но живые должны жить, душа моя, а не хоронить себя под траурными одеждами. Уверена, с Джузи, моим новым мужем, я буду счастлива, но это не помешает мне до конца своих дней любить и помнить и Джорджи, и Ричи. Они — часть моей жизни, лучшая часть, и я никогда с ними не расстанусь, но буду любить ещё и Джузеппе, и ещё, даст Бог, наше с ним дитя, если всё обойдётся благополучно. Понимаешь? Живые — к живым, Дори!

Её подруга ахнула.

— Иза! Ты беременна?

Та сквозь слёзы рассмеялась.

— Похоже, это единственное, что ты расслышала, милая. Ну да, уже почти три месяца, и, сама понимаешь, нам крайне нужно венчаться, в моём-то возрасте — и идти под венец в животом выше носа — верх неприличия. Оттого-то я тебя и разыскивала по всему свету. Никак не хотела, чтобы наследство Алекса переходило в казну, а потом было выкуплено алчными чужаками за бесценок, а ведь на него уже многие раскатали губы. По завещанию батюшки имущество, которое он отписал нам с Алексом ещё при жизни, закреплялось жёстко только за ним и мной, без права перехода от брата к сестре и наоборот. Он хотел быть уверенным, что мы не пустимся в склоки, пытаясь после его смерти оттяпать друг у дружки новые земли или спорить из-за замка. Насмотрелся при дворе… — Вытерла глаза. — Я так рада, что тебя нашла, даже и без этого наследства…

Некоторое время они сидели молча, обнявшись. Наконец Изольда отстранилась.

— Вот что я скажу, душа моя. Одна ты с нашим поместьем не справишься. Тебе нужен мужчина. Муж. Понимаешь?

— Иза!

— Что — Иза? Ты других слов, что ли, не знаешь? Четвёртый десяток лет Иза! Ты сама — из пасторской семьи, в свете была всего ничего, опыта ведения большого хозяйства у тебя никакого, а полагаться на нашего управляющего… Он уже старенький, скоро придётся искать ему замену, а я к тому времени уже обустроюсь в Венеции и наверняка рожу; кто же будет за тобой приглядывать? А я хочу оставить тебя — и моё бывшее отчее гнездо — в надёжных руках. И не сверкай так глазами, это не преступление — вдове выйти замуж. Думаешь, я не вижу, как смотрит на тебя этот Ворон? Да нужно быть слепцом, чтобы не разглядеть настоящего чувства, а я ещё, хвала Господу, зрячая, да к тому же и дальнозоркая. Душа моя, и ты откажешься от такого мужчины? Нет, ты ответь!

— Иза! — беспомощно повторила Доротея, теряясь под напором подруги. — Да как ты не поймёшь, я не могу, не могу думать о другом!

— Почему?

— Это… слишком быстро. Я просто не готова к чему-то новому.

Из груди подруги вырвался вздох облегчения.

— Только-то? Вот что я тебе скажу, милая: ты просто привыкла к толстым книгам. Да-да, не изумляйся. Вся твоя жизнь последние пятнадцать лет была похожа на старый затрёпанный том, на каждой странице которого было написано одно и то же, одно и то же. И ты читала его, читала упорно, изо дня в день, из года в год, потому что по каким-то причинам в твоей библиотеке не было ничего больше, так уж сложилось. Но вот у тебя на полке новая книга, в яркой обложке, со страницами, где столько всего! Но тоже — однообразного. Изо дня в день — обучение, повторение, вывод в свет воспитанницы, хоть и высокопоставленной… И теперь ты по привычке думаешь, что эту книгу тебе так и придётся листать ближайших лет десять-пятнадцать. Спору нет, в самом начале она даже интересна. Но не надоест ли, Дори? И что, если это не книга, а всего лишь тонкая тетрадь?

Они прижались друг к другу мокрыми щеками. И должно быть, обе вспомнили худеньких пансионерок, прячущихся в укромном уголке старого парка от бдительных глаз монашек-наставниц и поверяющих друг другу девичьи тайны и огорчения.

— Доротея Августа Терезия Глюк! — неожиданно сурово, голосом матери-наставницы Августины, сказала Изольда, и обе женщины так и прыснули, забыв о драматичности момента. — Позволь напомнить тебе, что ты круглая дура!

— Совершеннейшая, — сквозь смех поправила её Дори.

— Ах, да! Совершеннейшая! И безответственная, к тому же! Перед тобой такой изумительный образчик мужчины, рыцаря, аристократа со всех сторон, и ты ещё думаешь? Слово чести, если ты не станешь его женой, я, овдовев в очередной раз, сама в него влюблюсь! Конечно, к тому времени я стану беззубой и безволосой, и наверняка желторукой и сухорукой, ну, да и он будет уже далеко не Аполлон, так что — очарую, будь уверена. Итак?

— Ох, Иза!

В очередной раз графиня Смоллет вытерла глаза. Задумалась.

— А ты ни разу не задумывалась, — спросила, стесняясь, словно девчонка. — А как оно потом?

— Ты о чём? — Подруга глянула с хитринкой, но услышала совсем не то, что собиралась.

— Как… после смерти? — Дори поспешила объяснить: — Ведь нам говорят, что любящие при жизни сердца обязательно встречаются на небесах. И что тогда? Я встречу Алекса — но со мной будет ещё и Макс… кто-то другой, ещё один муж? Как мне глядеть им в глаза?

Изольда Белорукая наморщила лоб.

— Я как-то не задумывалась над этой стороной дела. Но, знаешь ли, ежели Господь не запрещает вдовам и вдовцам жениться — наверное, это не грех. Иначе, наверняка, нашлись бы в Писании соответствующие строки, и куковали бы мы с тобой долгие-долгие дни в каких-нибудь монастырях, или, как в той далёкой Индии, всходили бы на костёр с умершими супругами. Но сказано — прах к праху, тлен к тлену. А жизнь — к жизни. Давай жить, Дори. Хватит читать унылые книги. Заведи себе новые.

«Алекс…» — подумала Доротея. «А что сказал бы на это ты?»

В мигании свечи ей вдруг почудилась улыбка — покойного мужа ли, того давешнего старичка ли… «Больше не надо никого искать», — послышался знакомый голос. И казалось, что не она — это сам Александр отпускает её.

Нечто похожее уже было. Уезжая из Сара, она тоже была уверена, что теперь — хозяйка сама себе! Впрочем, чувство свободы отягощалось пониманием зависимости от многих людей — капитана, герцога, который согласится или не согласится принять её на службу, иных хозяев, если всё же не согласится… А сейчас — она, наконец, совершенно, абсолютно, по-настоящему свободна. Уедет она или останется с Мартой и новыми воспитанницами из монастыря святой Урсулы, выберет ли мужа или предпочтёт одиночество — теперь всё зависело только он неё.

И как она смела сердиться на Алекса, когда узнала, что он оставил ей целый замок? Отчий дом, кров, который помнил его младенческую поступь, а теперь каждой ступенькой, каждым окном, изгибом перил, изяществом фасадов и башен, таинственностью чердаков и подвалов, покоем библиотек и уютом спален, будет напоминать ей о том, кто с ней всегда, даже после кончины.

Наверное, они правы — и Изольда, и этот старичок. Да, скорее всего, она и сама подумывала о том же, но гнала мысли, казавшиеся крамольными. Выходит, ей надо просто решиться.

И открыть новую книгу.

…Свеча с чистым фитилём горела долго, до утра, и потом, следующие сутки, и следующие. Пока её, с поклонами и благоговением, не поместили в особый фонарь, поставив рядом с Дароносицей в соборе Серафима Эстрейского. Но Доротея об этом уже не знала. Так уж люди устроены: куда чаще они приходят в храм за утешением, а обретя оное, окунаются в новую жизнь, забыв о терзающих когда-то душу сомнениях. Свеча горела для тех, кто к ней ещё явится. И пламя её оставалось чистым, как душа Александра Смоллета.

* * *

День, которого Марта боялась до дрожи, наконец, настал.

Стоило ей открыть глаза, как холодная постель, без вмятины в перине, остающейся обычно после большого и жаркого тела герцога, напомнила, что Жильберта д’Эстре нет с ней рядом; нет не только дома, но и в самой столице, и что через два-три дня он вообще достигнет границы провинции, где ждёт его разбирательство спора с мятежной королевой эльфов, и, как знать, скоро ли оно закончится. Солнечный зайчик, скакнувший от зеркала на туалетном столике к противоположной стене, казалось, трясся в рыданиях оттого, что вот и Марта тоже одна, как он, совсем одна. Муж уехал — и оставил её на хозяйстве, а ей теперь хоть вслед беги: и соскучилась за ночь, и боится даже подумать, что теперь она здесь за главную. Шутка ли — государственные дела! Хоть Жиль и упомянул, что многого от неё не потребуется — разве что утвердить или запретить что-то… Так ведь утверждать можно и смертный приговор. А запрещать — какое-нибудь понижение цен, а кто знает, как это для простого люда обойдётся?

«Не бойся. Самое главное — не бойся» — твердил Жильберт перед отъездом. Громадный вороной жеребец приплясывал рядом, едва сдерживая нетерпение, словно плиты мощёного двора Гайярда жгли ему копыта. Небольшой отряд сопровождения-свиты тактично поджидал государя у ворот южной башни — не парадного въезда, поскольку отъезд был назначен неофициальный, «тихий».

«Любовь моя, да ведь все мужья рано или поздно покидают дом по делам, и мир до сих пор не рухнул. Хотя далеко не у всех такие умные и славные жёнушки». Герцог поцеловал Марту в лоб, по-отечески. (Не отечески, а вполне супружески они уже, увы, попрощались). «И помни: рядом с тобой Максимилиан. Слушай его, доверяй, как я доверяю. Поглядывай на Доротею, особенно во время приёмов и встреч с просителями, если таковые случатся, она прекрасно держится в обществе. Почаще общайся со своей новой подругой Фатимой — у неё большой опыт ведения дома, ведь господин Суммир постоянно в разъездах, а они с матушкой управляли и домом, и делами, без советников, кстати. Чем ты хуже? Провинция, конечно, не лавка и не поместье, но везде живут такие же люди, подчиняются одним и тем же законам, а главное — помнят, что власть дана от Бога. А потому — уважают и почитают. Ты умная девочка, не подумав, не ляпнешь, вот так и действуй: выслушивай, не стесняйся спрашивать, и не торопись с решением, даже если на тебя кто-то посмеет давить. Лучше отложи что-то до моего приезда. Я вернусь — и всё доделаю».

«…И разберусь», — добавил обманчиво мягко — «с теми, кто, воспользовавшись моим отсутствием, попытается на тебя воздействовать: жалостью, или чересчур большим умом. Ничего и никого не бойся. Ты здесь хозяйка».

«Жи-иль…» — Она прижалась к его груди, не замечая, что уткнулась щекой в твёрдую гранёную пуговицу камзола. — «А ведь капитан Винсент не с тобой, как же ты без него? Кто будет тебя охранять? Я не за себя, я за тебя бою-усь…»

Сиятельный супруг нежно оттёр ей щёки. Сказал нарочито сурово:

«Запомни: люди должны видеть герцогиню сильной и стойкой. Ещё бы и величавой…» Вздохнул. — «Ну, это со временем придёт. Провожай меня спокойно и с лёгким сердцем, и тогда я быстро вернусь, жив и здоров. А что касается Винсента… Открою тебе небольшой секрет: у него под руководством д в а отряда, в Роане останется один, со мной поедет второй, а сам Винс нагонит нас по дороге. Ему, в сущности, надо лишь проконтролировать состояние дел, Роанские бургомистр и старейшины умны и расторопны, наверняка уже наладили карантин. Винсент всё проверит, потом присоединится ко мне. А уж там, в лагере я буду… Ну, пусть — под его защитой, если тебе так хочется». Он усмехнулся.

«В лагере?»

«Да, традиционно переговоры с эльфами не ведутся на земле, закованной в булыжник. И не под крышей, только под небом. Так что — раскинем шатры. Не беспокойся, о погоде приглядят их маги, это они умеют. Ну, милая…»

Он привлёк её к себе, и Марта прижалась к мужу всем телом, сминая пышные юбки и не в силах оторваться от родного человека.

«Вспомни, какой должна быть герцогиня?» — шепнул он ласково. «Ну же, голубка! Порадуй меня своей стойкостью!»

Улыбнувшись дрожащими губами, она отстранилась, заботливо поправила перевязь шпаги, лишний раз прикоснувшись супругу… Тишком вздохнула. И отступила.

Хорошо, Жиль. Всё, как ты наказываешь. Я слушаюсь тебя прямо с этого момента.

«Умница».

Улыбнувшись, он церемонно поцеловал ей руку. Похоже, ему тоже хотелось сорвать ещё одно прикосновение.

«Помаши мне вслед платком. Как прекрасная принцесса своему рыцарю».

…И уехал…

…В полуоткрытую створку окна потянуло сквозняком, зеркало дрогнуло, качнувшись на срединных шарнирах, и солнечный зайчик переместился на потолок. Это было хорошо, потому что, переведя на него взгляд, Марта невольно подняла глаза и — сдержала слёзы. Герцогиня должна быть стойкой.

Постучавшись, в дверь заглянули Берта и Герда, и «принцесса» всё-таки чуть не разрыдалась. Обычно первым с утра в хозяйскую спальню заглядывал камердинер, докладывал о том, что брадобрей прибыл и ждёт. Сейчас Антуан тоже в дороге, а Марте теперь предстоит долгие дни проводить в женском царстве.

Ох. Какой там должна быть герцогиня?

И вообще. День зовёт. Муж оставил ей целый список обязательных дел, на неделю вперёд, с тем, чтобы ежедневно выполнять один-два «пункта» обязательно. И писала бы ему каждый вечер письмо о том, как справилась. «Отчёт». Письма отправлять не нужно, чтобы не перехватили шпионы иных государств, а вот он приедет — и всё прочитает, и узнает, как тут милая жёнушка проводила время. И чтоб не скучала!

Максимилиан Фуке после завтрака должен огласить список сегодняшних дел, если они «потребуют личного участия её светлости». Марта поёжилась. А ещё — никто не отменял занятий с тётушкой Доротеей, а потом они едут к милым девочкам-урсулинкам, и не забыть навестить дядю Жана с мальчиками… Но это вечером, ибо днём с них «будет спускать по три шкуры с каждого», по его же выражению, этот странный, но такой умный королевский шут. Он теперь при Мастере Жане, как при ней — Доротея. Тоже воспитывает и обучает. Ну, хоть не ей одной зубрить геральдику и историю благородных семейств…

Семейств…

Что-то с этим словом было связано. Кажется, что-то написано в том задании, что ей оставил Жиль.

Она уже свыклась с тем, что её одевали-обряжали в четыре руки другие люди, и не испытывала неловкости. В самом-то деле, это ж немыслимо: самостоятельно управиться с прилаживанием валика под юбки — хорошо ещё, без громоздкого каркаса, обязательного в Лютеции, диктующей моду всему просвещённому миру; и с бесчисленными нижними юбками, каждую из которых надо расправить особо; и со шнуровкой на спине, и с пристёгнутыми поверх основных рукавов ещё и дополнительными, широкими книзу и неимоверно длинными. А потом ещё пристёгивался стоячий кружевной воротник, очень красивый, безумно дорогой, украшенный по краям зубчиков крохотными жемчужинами, и особым образом завязывался пояс в тон окоёму рукавов, и также расширяющийся к низу, и украшенный богатой вышивкой. А потом ко всему этому подбирались кольца, фибулы, гребни… Марте ни к чему были эти безделицы, они изрядно оттягивали пальцы, уши, утяжеляли причёску, но… Недавно в её памяти поселилось ещё одно новое словечко: «Статус». Статусу нужно было соответствовать. Не подводя при этом сиятельного супруга.

За последние сутки Марта узнала много новых слов и теперь постоянно прокручивала их в голове, чтобы не забыть и суметь ввернуть в разговор при случае.

Нет, конечно, сейчас её обряжали не в парадное платье, тяжёлое и сковывающее движения. Широкие и длинные рукава, из-за которых приходилось постоянно держать руки согнутыми в локтях, чтобы ткань не волочилась по полу, дорогая парча, затканная золотым шитьём, пышные юбки, тугой корсет — это всё «на выход» в люди. Здесь, дома, в отсутствии гостей можно было позволить себе одеваться куда проще. Но тоже — «статусно». Впрочем, ко всему можно привыкнуть.

…Берта и Герда уложили её чудесные золотые волосы в большой свободный узел. Поцокав языком, словно неодобрительно Берта потянулась к шкатулке, которую, едва придя в хозяйскую спальню, поставила на туалетный столик. Открыла — и Марта ахнула, увидев нечто воздушное, переливающееся шёлковой гладью и перламутром.

— Сетка для волос, вот! — торжественно объявила Берта.

— Его светлость велел преподнести вам прямо нынче с утра. Необыкновенная новинка из Венеции, вот! Говорят, в Эстре ещё ни у кого такой нет! — добавила Герда с такой гордостью, будто лично носилась по лавкам иноземных купцов, выискивая, чем бы ошеломить юную герцогиню. — Ах, какой его светлость заботливый…

— Какой внимательный!

— Как он вас любит, госпожа!

— И ведь не надышится!

Они кружили вокруг Марты, пристраивая эту чудесную невесомую сетку, расправляя невидимые складочки на юбках, оправляя кружева, ещё раз проверяя, насколько удачно сел пояс и в тон ли ему и туалету крошечная сумочка-кошелёк; словно маленькие феи-рисовальщицы, наносящие последние штрихи на полотно, но всё ещё не до конца уверовавшие в идеальности сотворённого. А Марта и улыбалась, и старательно смаргивала слёзы: так растрогал её этот подарок.

За завтраком, в окружении таких знакомых лиц, тоска чуточку отступила. По традиции, если в Гайярде были гости, то на утреннюю трапезу собирались в Малой Столовой. Обычно его светлость выпивал первую чашку кофе в собственных покоях, наслаждаясь видом на парк из окна, или, если случалось встать слишком рано, либо выезжал верхом, либо разминался до седьмого пота на мечах с дюжими охранниками. Потом следовала ванна, обсуждение с секретарём предстоящих дел, после чего герцог выходил к основному завтраку. И сейчас, поднапрягшись, можно было представить, что Жильберт просто задержался и вот-вот ворвётся к ним, как всегда, потому что всё в столовой было, как при нём. И все были здесь: и погрустневшая Доротея со своей очаровательной подругой Изольдой, и суровый Максимилиан Фуке, и сияющая предстоящим светом материнства османочка, и её почтенный родитель, и не менее почтенный управляющий… Два почтенных человека всегда поймут друг друга, и неудивительно, что оба умудрённых жизнью мужей прониклись взаимным уважением и нередко коротали время у камелька в рассказах каждый о своей родине. Поговаривали даже, что старик Гийом начал зачитываться ничем иным, как виршами восточного мудреца и звездочёта.

И, конечно, здесь была матушка Аглая, грозная домоправительница, присутствие которой делало утреннюю трапезу, как ни странно, необыкновенно домашней.

Да. Нужно было представить, что Жиль и капитан Винсент просто опаздывают, и… жить, как раньше. Ну, почти как раньше.

Хоть и очень трудно было это сделать, когда столько глаз смотрят на тебя… Оценивающе? С сочувствием? С сопереживанием? Ободряюще?

Марте всё же показалось, что последнее самое точное. Улыбнувшись и пожелав всем доброго утра, она заняла своё место, со сдержанным вздохом кинув взгляд на пустующий в противоположном краю стола высокий стул Жильберта. И дрогнула в удивлении: тарелка для завтрака была на месте, мало того — поджидал кофейник с курящейся струйкой пара из носика, будто герцог и впрямь заявится с минуты на минуту. Очевидно, это была какая-то местная традиция — так вот напоминать о том, кто сейчас в пути, и ждать, что он скоро вернётся.

Рядом с Мартиным прибором стоял в крошечной вазочке букет её любимых фиалок.

Суровый Максимилиан Фуке улыбнулся ей одними глазами. Матушка Аглая почтительно наклонила голову. Леди Гейл так и впилась взглядом в сеточку, подарок Жильберта, и по глазам её можно было просчитать имена всех знакомых модисток, у которых Белорукая возжелала обзавестись такой же прелестью. Благородный господин Суммир, приложив поочерёдно ладонь к глазам и к груди, в очередной раз назвал её прекрасной пери. Лакей в белых перчатках трепетно, словно священнодействуя, наклонил молочник над Мартиной чашкой. Все знали, что, подобно тому, как его светлость неравнодушен к «раскалённому» кофе, так и её светлость обожает пить по утрам горячее молоко и любоваться при этом фиалками, а желания юной госпожи здесь угадывались на лету…

Всем прочим предлагали новомодный чай, и — специально для прекрасной Фотины, находящейся в интересном положении — фруктовый югурт, волшебный молочный напиток долголетия и здоровья, пришедший в Галлию с отдалённых Балкан. Горы булочек с корицей и витых рогаликов, вазочки с творогом, сдобренным изюмом и сочными грушами, соблазняли женскую половину стола. Мужчинам, как более отягощённым дневными заботами, а, стало быть, нуждающимся в значительно солидном подкреплении с самого утра, предлагались паштеты в ещё горячих глазурованных горшочках, рыбка, жаренная на вертеле и исходящая жирненьким соком. Но: при этом на столе не было ни капли вина, что, хоть и не характерно, как Марта недавно узнала, для состоятельных домов, но в Гайярде считалось в порядке вещей. Вот почему во владениях матушки Денизы, бессменной главнокомандующей обеих кухонь, всегда были наготове чаны с ягодным и фруктовым взваром, морсом, а зимой — с самым настоящим «сбитеннем», рецепт которого капитан Винсент по настойчивой просьбе родительницы выпросил в русском посольстве. Да, пришлось бравому капитану взять на себя эту миссию лично, ибо при первой встрече с красавицей даже в свои года, Аглаей, слишком уж лукаво подкручивал пышный ус дюжий посольский повар Феодор, ростом и статью более подходящий для кулачных боёв, нежели печных ухватов. И капитан, всерьёз и небезосновательно забеспокоившись, не западёт ли маменьке в сердце мечта о далёкой северной стране с её дикими, но могучими и обаятельными «казаками», осмотрительно взял на себя дальнейшие переговоры.

С той-то поры и пристроилась перед очагом матушки Аглаи необъятная медвежья шкура, подарок-таки улыбающегося и щедрого на любезности Феодора. В кухонных же кладовых Гайярда значительно расширились полки для душистого перца, гвоздики, кардамона, лаврового листа, и приобретались в зиму несколько дополнительных бочонков мёда — специально для дивного напитка, — нехмельного, вот чудо, но согревающего даже в самые сильные морозы и тело, и душу.

…А пока на дворе ранняя осень — пили чаи и морсы, и горячее молоко, ели свежий душистый хлеб с хрустящей корочкой и ещё тёплым мякишем, на котором так аппетитно, просясь на язык, таяло жёлтое масло. С надломов булочек, обмакнутых в мёд, срывались янтарные тягучие капли, прозрачные, как слеза, велись за столом неспешные разговоры… И уже не замечались лакеи, выстроившиеся вдоль стен столовой в готовности к перемене блюд, и страх молодой герцогини перед одиночеством и собственной неумелостью растворялся окончательно, ибо невозможно быть одной, когда столько добрых и понимающих людей рядом.

Всё это было так непохоже на прошлую жизнь, на тяжёлые деревенские утра, когда в отапливаемой лишь кухонной печью комнатушке собиралась за скудной трапезой семья Мастера Жана, когда под бдительным присмотром Джованны Марта едва не давилась кашей, а в иное время и сама делилась порцией с братишками — подрастающими, а потому вечно голодными… Когда неизвестно что нёс очередной день, а завтрашний был ещё страшнее, ибо призрак злой воли барона де Бирса напоминал о себе постоянно, и даже могучие кулаки кузнеца могли оказаться бессильны…

Марта обвела взглядом мирно беседующую компанию.

Сейчас они закончат — и разойдутся по дневным делам. До сегодняшнего дня они с Доротеей в это время приступали к занятиям в библиотеке. Нынче — расписание пересмотрено, и сперва Максимилиан Фуке сделает ей краткий доклад о делах, требующих при рассмотрении её личного участия — ежели таковые к настоящему моменту накопились, затем подаст бумаги, приготовленные на подпись и разъяснит суть каждой, ибо нет ничего хуже, как подмахивать документы, не вникая… У неё аж ладони взмокли от волнения. Оставалось надеяться, что прошений и приказов будет не слишком много. А в самом конце… герцогиня она или нет, в конце концов? она прикажет… нет, на это у неё ещё пороху не хватит, а вот распорядиться, посоветоваться… Да. Посоветоваться с Максимилианом насчёт того, что можно сделать для жителей Сара. Узнать, как справляется с делами новый управляющий, прибывший из Фуа, всем ли дана работа, готовы ли к зиме крестьянские дома, не появились ли в округе новые шайки… Довольны ли прихожане вновь прибывшими пастырями. Нет ли от кого жалоб. Не досаждают ли соседи-дворяне, потому что осень — пора охот, раньше по скошенным полям частенько проносились кавалькады бесцеремонных баронов и графьёв, пользующихся снисходительностью, а затем и хворым состоянием де Бирса. Этак они ещё долго по привычке могут безобразничать да селян обижать, и за девушками охотиться вместо дичи. Пора отваживать.

И многое чего пора. Герцогиня оно или нет?