Глава 25

Только представьте: целые плантации дымчато-желтых цветов. Пылающие поля. На закате они напоминают адское пламя, а на рассвете – пыльцу с крыльев ангела. Завораживающее и пугающее зрелище. Тея считала, что аромат вайды привлек темные сущности, захватившие ее дом и души обитателей. Она видела их повсюду. Мелькающие тени, горящие во тьме красные глаза, леденящий душу шепот по ночам, жуткие шорохи, топот шагов и необъяснимый грохот в пустующих комнатах, хлопающие ставни и скрежет дьявольских когтей по стеклам окон.

Отрывок из неопубликованного интервью Мириам Флеминг

Мы едем без спешки, молча, в гробовой тишине и тем же маршрутом, что несколько недель назад. Осенние дни с приближением зимы стали заметно короче. И хотя мои наручные часы показывают половину четвертого, серое небо уже потихоньку начинает темнеть.

Удивительно, но сейчас во мне нет ни тревоги, ни беспокойства. Я абсолютно уверен: мы на верном пути. И Аннабель, к слову, тоже не излучает истерических, панических эмоций, как в нашу первую поездку на ферму. Она задумчиво и отрешенно смотрит в окно, словно смирившись с неизбежностью. За прошедшие дни нас обоих нехило потрепало, вытащив наружу все, о чем мы молчали и чего боялись.

Небо затянуто тяжелыми серыми тучами. Где-то там за ними спряталось холодное сонное солнце. Крупные хлопья снега – первые в этом сезоне, – танцуя и кружа на ветру, обильно припорошили обочины трассы и мимо пролетающие поля, крыши домов и рекламные билборды. Самые настырные снежинки разбиваются о лобовое стекло моего неторопливо ползущего «Чероки», превращаясь в мокрые разводы, разгоняемые дворниками. Осень сдалась, уступив приближающейся зиме, но завтра все вновь может измениться, и девственно-белый покров опять превратится в грязно-серую слякоть. Я не заглядываю так далеко. На настоящий момент нет ничего важнее «сегодня».

Аннабель «оживает», только когда внедорожник решительно пересекает последнюю черту, минуя табличку, обозначающую начало частных владений Бенсонов. Она не просит остановить машину, не ударяется в панику, а обреченным взглядом всматривается в горизонт, где за побелевшими полями темнеют редкие перелески. До самой фермы еще миль пять, а пока нас окружают брошенные земли с погребенными под тонким слоем снега высохшими цветами вайды. Летом они все так же полыхают дымчато-желтым пламенем – никому не нужные с тех самых пор, как закрылись цеха по производству красителей.

– Ты не знаешь, старая часовня все еще стоит? – внезапно спрашивает Аннабель.

– А что ей сделается? – напряженно отзываюсь я, взглянув на ее четкий профиль. – Обветшала, покосилась, но до полного разрушения еще далеко. Может быть, новые хозяева приведут часовню в надлежащий вид. Как изнутри, так и снаружи.

– Ты был там? Заходил внутрь? – после непродолжительной паузы интересуется Аннабель. Я сжимаю руль крепче, концентрируясь на дороге.

– Конечно был. – Ответ звучит сухо и, возможно, излишне резко. – В обоих молитвенных залах. В главном и в том, что находится под ним, в подполье. Я убежден, что именно второй был основным ритуальным залом.

Боковым зрением замечаю, как Аннабель опускает голову и обхватывает плечи руками. По ее телу пробегает мелкая нервная дрожь, потом я слышу сдавленный вдох и невнятное бормотание.

– Я не уверена, что видела второй, – разбираю я тихий шепот Анны.

– Ты его видела, Эни, – утверждаю я. – Видела и предпочла забыть по ряду причин. Только не говори, что я не пытался тебе подсказать, помочь, намекнуть, но ты не хотела слышать и понимать.

– Что именно я не хотела понимать? – в голосе Анны проскальзывают страх и настороженность.

Мне удается удержаться от очередного резкого ответа. Пугать ее еще сильнее не в моих интересах, поэтому я просто игнорирую вопрос.

– Это как-то связано с оккультными записями, что я нашла в твоем столе?

– Поговорим обо всем на месте, если, конечно, к этому моменту твоя память самостоятельно не восстановится.

Анна не спорит, приняв мой ответ чуть ли не с облегчением. Фокус ее внимания вновь сосредотачивается на мелькающем пейзаже за окном. А я мысленно возвращаюсь в день, когда моя жена впервые откровенно заговорила о своем прошлом.

В тот день мы с Мириам сильно поссорились, что не было такой уж большой редкостью. Я брился, когда она, взвинченная и растрепанная, ворвалась в ванную, забежала в душевую кабинку и, склонившись над сливным отверстием, начала что-то там усердно искать. Разумеется, я спросил, что именно.

– Крест, – хрипела она, и я сразу понял, о чем речь.

– Посмотри в тумбочке в нашей спальне. Я снял его утром. Он врезался тебе в ключицу. Ты могла пораниться.

Взгляд Мириам резко поменялся, обдав меня чистой, неразбавленной яростью. Зрачки стали неестественно огромными, почти полностью заполнив радужки чернотой.

– Никогда не смей трогать мои вещи! – Подскочив, она отвесила мне звонкую пощечину и выбежала из ванной комнаты.

Я оторопело смотрел ей вслед, щека горела от неслабого удара, а в голове стучал вопрос: «Что это за дьявол мне сейчас явился?»

Мне понадобилось время, чтобы взять себя в руки и не наломать дров. Мы на тот момент только начали посещать семейного психолога, и я еще верил, что у нашего брака есть шанс на спасение. Первые полгода после смерти сына мы оба заживо сгорали от боли. Каждый по отдельности, вместо того чтобы разделить горе на двоих. Я хотел сделать первый шаг к сближению, и я его сделал, но Мириам… она все время пятилась назад, и однажды я устал догонять. Это случилось позже, намного позже, а в тот день мы еще умели слышать друг друга.

Успокоившись, я нашел Мириам в спальне. Она сидела за туалетным столиком и приводила себя в порядок. Позолоченный крест на шнуровке снова красовался на ее шее, мне огромных усилий стоило удержаться от порыва содрать его и выбросить ко всем чертям. Хватило бы простого «извини, черт попутал», и я бы поверил, потому что выражение ее лица в момент, когда она мне от души вмазала, вполне соответствовало такой формулировке. Но Мириам взглянула на меня с таким искренним удивлением, что я временно впал в ступор.

– Что у тебя с лицом? – заметив след от пощечины, с беспокойством полюбопытствовала Мири.

– Ты не помнишь? – Я просто оторопел.

– Это я сделала? – На ее лице отразилось ненаигранное изумление и смущение. – Прости, я… Алан… мне жаль, – виновато пробормотала Мириам, опустив голову.

– Ладно, проехали. Я не злюсь. Объясни мне только, что за история у тебя связана с этим украшением? – Вопрос прозвучал далеко не первый раз, но теперь я хотел услышать конкретный и четкий ответ, а не отмашку насчет семейной реликвии.

– Это не украшение, Алан, – глухо отозвалась Мириам и, взяв крест пальцами, подняла его вверх, так, чтобы я тоже мог его видеть. – Это сакральный древнеегипетский символ. Анкх. Видишь круг в верхней части?

– Да, вижу.

– Он обозначает обитель бога Солнца. Горизонтальная линия – небосвод, а вертикальная – жизненный путь человека. Анкх называют «Ключом жизни», открывающим царство мертвых и тайны «бессмертия». В древние времена его наносили на амулеты, считая, что он продлевает жизнь на земле. Согласно одной из легенд, анкх символизирует слияние женской и мужской энергии.

– Хорошая легенда. Мне нравится.

– Ты же ее еще не слышал, – качнув головой, улыбнулась Мириам, а я решил доказать, что не зря получил свой диплом.

– Древнеегипетского бога Осириса убил его собственный брат Сет, – профессорским тоном заговорил я. – Он приказал разрубить его на куски и разбросать по всему Египту. Изида, скорбящая жена Осириса, собрала части тела супруга и, соединив, вдохнула в них жизнь на короткое время, чтобы зачать совместного ребенка. Их сын Гор в итоге стал могущественным божеством неба и солнца и изображался держащим в руках анкх, символизирующий слияние женской и мужской энергии и вечную жизнь.

– Я могла бы и догадаться, что писатели знают все, – с легкой иронией заметила Мириам.

– Далеко не все, – заверил я и тут же добавил: – Но многое. Например, я знаю, что этот камень в центре, вероятнее всего, лазурит. Угадал?

– Да, – удивленно выдохнула Мириам.

– Так вот, в древнем Египте лазурит называли «хесбет», небесный камень, – воодушевленно продолжил я. – При проведении ритуалов жрецы покрывали себя краской синего цвета, изготовленного из толченого лазурита, а судья носил на груди пектораль с надписью «Истина». Египтяне верили, что с помощью лазурита можно устанавливать связь с богами и освобождать душу от темных демонов. Синий цвет вообще был на особом счету у древних египтян. Он ассоциировался с водой, а светлые оттенки – с воздухом. Кстати, археологи неоднократно находили древние египетские мумии с темно-синими льняными повязками. Это единственный цвет на тканях, сохранившийся в течение тысячелетий, когда все остальные выцвели.

– С ума сойти… – пораженно отозвалась Мириам. – Алан, тебе точно было бы о чем поговорить с моим отцом.

– Так в чем дело? Давно пора, – подловил я жену, на что она отреагировала весьма бурно.

– Тебе нельзя туда ехать! Это место – настоящий ад, – выплюнула Мириам с таким отвращением, словно я предложил ей экскурсию в морг.

– Но ты выросла в этом аду, – напомнил я.

Она тут же парировала:

– И сбежала.

– Что между вами произошло? Между тобой и отцом? – нарушил я многолетнюю договоренность не говорить о прошлом друг друга. И, к моему удивлению, она ответила:

– Он жесткий деспотичный человек и одновременно слабый.

– Что это значит?

Она долго молчала, словно сражаясь сама с собой. Ее подрагивающие тонкие пальцы снова сжали злосчастный кулон.

– Его подарил мне отец, – едва различимо произнесла Мириам. – Чтобы защитить.

– От кого защитить?

– От зла.

– Черт, малыш, ну от какого зла? – Я начал злиться. Не на нее, ни в коем случае не на Мириам, а на того, кто засунул в ее голову весь этот бред. Конечно, как еще удержать ребенка под своим влиянием? Запугать страшилками, повредив тем самым неокрепшую психику, и выставить себя единственным спасителем.

– Тебе не понять…

– Конечно мне не понять, – огрызнулся я. – Ладно. Тогда за что ты его ненавидишь? Почему боишься даже имя его произнести?

– Потому что два раза в год он заставлял меня снимать крест, – пробормотала Мириам, и меня бросило в холодный пот. Да, именно тогда я начал догадываться, что за словами жены скрывается нечто чудовищное, но не имеющее никакого отношения к мистике или колдовству.

– И что происходило, когда ты его снимала? – Этот вопрос стоил мне тяжелых моральных сил. Я боялся, дико боялся ответа. Мое воображение рисовало самые дикие предположения, но правда оказалась куда жестче и омерзительнее.

Вот только узнал я эту правду слишком поздно.

– Я видела плохие сны… Кошмарные сны. Жуткие. Чудовищные, – беззвучно заплакала Мири, и меня охватили запоздалое раскаяние и злость, злость на ублюдка, внушившего ей весь этот суеверный бред. Столько боли и страха в индиговых глазах я не видел никогда.

– Мириам, нет никакого зла, помимо того, что творят сами люди. – Я пытался одновременно убедить ее и утешить. – А от людского зла не защитит ни один амулет. Тем более египетский крест, не имеющий ни малейшего отношения к нашей культуре и религии. Все твои кошмары – это последствия запугивания, не более. Источник зла всегда имеет физические формы. Поверь, я знаю, о чем говорю. Тебе внушили, что крест защищает от страшных снов, и ты поверила.

– Алан… – Она попыталась возразить, но я не дал.

– Нет, дослушай. Детская психика очень гибкая, ранимая и восприимчивая. Особенно у тех детей, кто лишен чувства защищенности и безопасности в своих семьях. Моих родителей никогда не было рядом. Я тоже находился в зоне риска. Мне было шесть или семь лет, когда женщина, присматривающая за мной, рассказала, что в реке, куда я часто убегал купаться с мальчишками, живет огромный черный змей и нападает исключительно на мальчиков моего возраста. Незаметно подбирается, вгрызается ядовитыми зубами в ногу и утаскивает в свое гнездо на глубине, где скармливает добычу своим змеенышам. Я посмеялся, не воспринял ее слова всерьез, но когда в следующий раз пошел купаться, мне показалось, что под водой моей ноги коснулось что-то черное. Может быть, это была палка или обломок пластиковой трубы, но я испугался, у меня случилась настоящая истерика. Я разучился плавать за один день и на всю жизнь приобрел гидрофобию, но моя няня добилась своего. Я больше не убегал, и ей не приходилось отрывать свою задницу от дивана и искать меня. Но если бы у этой старой дуры хватило мозгов дать мне какой-нибудь волшебный оберег от черного змея, может быть, я стал бы не писателем в жанре ужасов, а мастером спорта по плаванию.

– Ты жалеешь? – Мириам задала совсем не тот вопрос, который я ожидал услышать.

– Не знаю. Мне нравится писать, но я помню, что плавать мне тоже нравилось. Я хочу сказать о том, что мы боремся со своими страхами каждый день, каждую прожитую минуту и используем все доступные возможности, чтобы выигрывать в этой войне.

– Тебе помогает?

– Что именно? – растерялся я.

– Твои книги помогают тебе не бояться черного змея?

– Да, Мириам. Я создал на своих страницах столько чудовищ и монстров, что черный змей на их фоне жалкий слизняк. – Я посмеялся в ответ, а Мириам посмотрела на меня посветлевшим озаренным взглядом.

– Может быть, мне тоже попробовать написать книгу?

– И о чем она будет? – спрашиваю я, подхватывая ее мысль.

– О Звере Индиго, держащем в страхе целую ферму и одну маленькую девочку с синими глазами.

Я сказал Аннабель чистую правду. Не семейный психолог вдохновил мою жену на написание книги.

Это был я.

Со стороны сиденья Аннабель раздается шумный вдох. Мы совсем близко.

Я сбавляю скорость до минимума, автомобиль потрясывает на растрескавшейся подъездной дороге. Ветра и дожди сделали свое дело, асфальт местами просел, образовав ямы и выбоины. С тех самых пор, как ферму покинули все обитатели, машины здесь ездят редко, а дороги ремонтировать некому и незачем. Только суеверные страхи уберегли владения Бенсонов от грабежей. Это место считалось проклятым еще до выхода в свет книги Мириам, но даже страх не защитил его от нашествия вандалов. Однако дальше забора они не зашли.

Центральные кованые ворота фермы видны все отчетливее. На облупившейся краске издалека заметна нарисованная краской пятиугольная звезда. Прямо под пентаграммой большими буквами обличающая надпись: «Здесь живет дьявол». Чуть ниже черным выведено грозное: «Сатанисты, прочь!» Сам забор по всему периметру пестрит черно-красными граффити, изображающими мрачные сюжеты.

Внедорожник плавно тормозит, под шинами скрежещет гравий и битые стекла. Повсюду валяются пустые баллончики из-под краски и другой мусор. Не глуша двигатель, я выхожу из автомобиля и направляюсь к распашным воротам. Морозный воздух пробирается за воротник пальто, крупные хлопья превратились в снежную пыль, создающую иллюзию белого тумана. Шорох шагов в зловещей тишине вызывает непроизвольную тревогу. Описанные на страницах «Индиго» демоны, некогда обитавшие на этих землях, давно мертвы или покинули ферму, но ощущение их присутствия никуда не делось. Гнетущая атмосфера запущенности только усиливает неприятное чувство отторжения.

Мистические чудовища меня не пугают, я сам их создаю. Мои эмоции не связаны с суевериями. Я видел глаза дьявола и точно знаю, что в его венах текла обычная человеческая кровь.

– Алан, мне тоже выйти? – открыв дверцу, встревоженно окликает меня Аннабель.

– Нет. – Оглянувшись, я жестом показываю оставаться на месте. – Пешком до дома слишком далеко. Открою ворота, и поедем дальше.

Анна послушно кивает, снова скрываясь в автомобиле. Замерзшими покрасневшими пальцами я отпираю замок, а потом распутываю ржавую цепь. Чтобы открыть изъеденные коррозией покосившиеся металлические ворота, приходится нехило попотеть. Петли на искривленном каркасе надсадно скрипят, пока я, навалившись всем весом, отодвигаю сначала одну тяжелую створку, потом другую. Справившись с задачей, я отряхиваю с пальто ржавчину и облупившуюся краску и возвращаюсь к машине.

– Ты как? – обращаюсь к Анне, нырнув в прогретый салон.

Ее напряженный взгляд прикован к виднеющемуся в конце заснеженной дороги темному массивному особняку с заколоченными окнами.

– Эни, посмотри на меня, – мягко прошу я, накрыв ее ладонь своими холодными пальцами. Вздрогнув, она послушно переводит фокус внимания на мое лицо. – Все нормально? – Я намеренно не использую слово «хорошо», прекрасно понимая, что даже «нормально» в сложившейся ситуации звучит нелепо.

– Терпимо, – выдавливает Анна, пытаясь улыбнуться.

– Тогда поехали. – Кивнув, я трогаюсь и медленно въезжаю в распахнутые ворота.

– Не могу поверить, что я когда-то считала это место красивым, – бормочет Аннабель, заполняя гнетущую обстановку.

– Тебе и не нужно в это верить, Эни, – негромко отзываюсь я. – Мы здесь совсем для других целей.

Аннабель

Она так долго и отчаянно боялась снова оказаться здесь, что, видимо, внутри все успело перегореть. Аннабель прислушивается к себе на протяжении долгой поездки, усердно копаясь в лабиринтах памяти, но не чувствует ничего, кроме разрастающейся пустоты. Все вдруг потеряло смысл. Поиски правды, версии и теории, догадки и доводы – не осталось ничего, что заставило бы содрогнуться сердце. Словно что-то его разбило задолго до того, как автомобиль Алана Флеминга привез ее к фамильному склепу Бенсонов. Именно склепу, потому что домом его назвать не поворачивается язык.

Анна еще не понимает причин своего необъяснимого состояния, но в глубине ее души уже рождается осознание: это место не могло быть чьим-то домом. Ни сейчас, ни много лет назад. Пристанище – единственное определение, которое приходит ей на ум.

Поднимаясь по ступеням покрытого мхом крыльца и придерживаясь за растрескавшиеся мраморные перила, Аннабель словно впервые рассматривает массивные колонны, поддерживающие тяжелый свод козырька. На одной из колонн видна трещина, как на одном из эскизов Мириам. Кто же все-таки сделал те снимки, что так и не попали на обложку «Индиго»? И когда они были сделаны?

Наблюдая за тем, как Алан уверенно отпирает входную дверь, Анна спрашивает, не успев подумать:

– Ты бывал здесь до исчезновения Мириам?

Флеминг убирает ключ в карман элегантного пальто и замирает.

– Нет, Эни, – помолчав, отвечает он и добавляет, как будто заглянув в ее мысли: – Фотографии моей жене передал Майлз Гриффин.

– Но как… когда… – Она не успевает договорить, потому что в этот момент дверь со скрежетом отворяется, и ей в лицо ударяет спертый запах сырости и плесени.

Твердыми шагами Алан заходит внутрь, Анна следует за ним. Раздается щелчок выключателя, и в холле вспыхивает тусклый свет. Часть лампочек в старой огромной рожковой люстре давно перегорели, а оставшиеся раздражающе мигают из-за слабого напряжения.

Поежившись, Аннабель прикрывает нос рукавом утепленного плаща, чтобы не чувствовать смрада брошенного разрушающегося дома. Оглядев накрытую пыльными чехлами мебель и посеревший и выцветший от времени ковер, она нехотя переводит взгляд на крутую деревянную лестницу с резными перилами, ведущую на второй этаж.

Задрав голову, Анна смотрит вверх, в темноту проема, за которым скрывается длинный коридор с анфиладой опустевших комнат. Где-то там находятся спальни Мириам и ее – Аннабель.

Сколько раз она резво вбегала по этим ступеням вместе с неугомонной кузиной? Сможет ли преодолеть тот же маршрут одна, зная, что именно с этой лестницы, обезумев от горя, бросилась вниз мать Мириам, а спустя годы случайно сорвался Камерон Бенсон, и было ли то случайностью? Не слишком ли много несчастных случаев и самоубийств для одного дома? Как не верить строкам книги Мириам Флеминг, сумевшей убедить миллионы поклонников, что на ферме обитало зло, жаждущее убивать?

– Пойдем. – Алан протягивает Аннабель ладонь и уверенно ведет за собой. Да, одна бы она никогда не решилась подняться по зловеще стонущим ступеням. Руки Флеминга обладают особой силой, плавно перетекающей в ее дрожащее тело.

– Что мы ищем? – шепотом спрашивает Анна, следуя за мужчиной. Не ответив на прозвучавший вопрос, Алан крепко сжимает ее пальцы, не позволяя отстать ни на шаг.

Последние ступени остаются позади. Еще один щелчок выключателя, и узкий коридор заливает желтым светом, во всем уродстве демонстрируя многочисленные признаки запустения. Запах пыли и затхлости, исходящий от покрытых плесенью стен, усиливается, вызывая тошнотворный привкус во рту. Остановившись у комнаты Мириам, Алан с силой надавливает на разбухшую деревянную дверь плечом, открывая вовнутрь, проходит первым, чтобы зажечь один из прикроватных светильников, второй несколько раз мигает и гаснет.

Проморгавшись, Анна без труда узнает скромную обстановку спальни. Письменный стол, стул с деревянной спинкой, комод для белья и узкая кровать на пружинах, придвинутая вплотную к стене. Под потолком и в углах виднеются плотные кружева паутины с пойманной в шелковые силки добычей. Как и на первом этаже, вся мебель в комнате накрыта некогда белой тканью, но слой пыли указывает на то, что эта спальня стала необитаемой намного раньше, чем гостиная и холл.

Алан неторопливо приближается к закрытому плотными ставнями окну и, развернувшись, жестом подзывает Аннабель к себе.

– Зачем ты привел меня сюда? – нерешительно шагнув через порог, задает она резонный вопрос.

Он указывает на стул, предварительно стащив с него простыню, поднимая облако пыли.

– Присядь, Эни, – произносит Флеминг спокойным уверенным тоном.

Расслабившись, девушка проходит в указанном направлении, отодвинув стул, опускается на сиденье и поднимает на Алана вопросительный взгляд, ожидая дальнейших распоряжений. Оторвавшись от подоконника, мужчина молча подходит к столу, присаживается на самый край.

– Помнишь, в своем последнем письме Мириам упоминала о записях, которые вела, когда вы были детьми?

– Да, – озадаченно кивает Анна.

Сунув руку в карман, Алан извлекает оттуда небольшой, но толстый блокнот с потертой обложкой.

– Откуда он у тебя? – изумленно спрашивает Аннабель, взяв протянутую «реликвию».

– Она прятала его под матрасом, – не сводя с девушки прямого изучающего взгляда, отвечает Флеминг.

– Ты нашел его уже после исчезновения Мириам?

– Да, блокнот попал в мои руки после случившегося, – стиснув челюсть, мрачно кивает он.

– Значит, ты все-таки искал ее на ферме? – обескураженно выдыхает Анна. Неужели она была близка к истине и Алан тоже не верил, что Мириам действительно утонула? Как Тим из «Индиго», он пришел сюда, чтобы найти свою Тею и спасти.

Или найти… и убить.

Дернувшись от непрошеного страшного подозрения, Аннабель пристальнее всматривается в мужское непроницаемое лицо. Ей жутко от мысли, что, возможно, она следующая. Вопрос «Зачем Алану убивать ее?» у Аннабель не возникает. Ответ очевиден. Она подобралась слишком близко, знала слишком много, слишком много задавала вопросов, слишком путалась под ногами.

«Всего было слишком… Слишком много любви, слишком много страсти, слишком много ненависти, слишком много гнева, слишком много отчаянья, слишком много лжи, слишком мало надежды, слишком мало света, кромешная тьма…

Он должен отпустить меня».

Отрывок из последнего письма врывается в разрозненные мысли Аннабель, застревая там, как кровоточащая заноза. С ним связано что-то важное, постоянно ускользающее от ее внимания.

«Он хочет, чтобы я ушла, исчезла, оставила его навсегда… Я позволю ему. Позволю ему убить меня. Он уже это сделал.

Я боюсь его, Эни. Я боюсь его больше, чем их…»

– Ты нашел ее? – в голосе Аннабель звучит неприкрытый страх и мольба.

– Просто прочитай, Эни, – уклонившись от ответа, металлическим тоном требует Флеминг. – Будет лучше, если ты узнаешь историю Мириам там, где она писалась, там, где она началась и закончилась, – смягчившись, дополняет он.

Поняв, что у нее нет другого выхода, кроме как подчиниться, Аннабель глотает рвущиеся на волю слезы и дрожащими пальцами открывает блокнот.

Поначалу страницы даются Аннабель с трудом, хотя ей казалось, что почерк кузины она успела изучить до мельчайшей закорючки. В детстве Мириам явно не имела склонности к чистописанию и каллиграфии, как в более взрослом возрасте. Возможно, виной всему то, что Мириам писала эти строки в спешке, боясь потерять мысль и драгоценные воспоминания, удивившие Анну непривычной скупостью и краткостью. Некоторые буквы и слова разобрать не удается, но основную суть Анна улавливает и между строк. Первая дюжина страниц содержимого представляет собой незамысловатый беглый пересказ о тех моментах, которые Аннабель и сама прекрасно помнит. Для нее эти мгновения тоже были особенными, но, конечно, не такими, как для Мириам. Веки снова щиплет от слез, буквы, сливаясь, пляшут перед глазами… Боже, какими же они были смешными и такими наивными…