61. Цена злодеяний

* Елизавета/ Нерия *

Утро выдалось неожиданно солнечным. Будто сами небеса хотели, чтобы каждый житель столицы своими глазами, при ярком и беспощадном свете, увидел, как наказывают ту, кто слишком долго и слишком жестоко играла чужими судьбами.

Мы с Ксандром стояли на небольшом каменном возвышении, в стороне от помоста. Отсюда хорошо была видна вся площадь — огромная, мощеная серым камнем, обычно служившая местом ярмарок и народных гуляний, но сегодня здесь пройдет другого рода мероприятие.

Людей было много. Они стояли так плотно, что между ними буквально не пройти. Горожане, ремесленники, торговцы, аристократы в дорогих плащах с золотой вышивкой… Все пришли посмотреть. Гул был такой, что закладывало уши: кто-то нервно перешептывался, кто-то спорил, кто-то возмущенно повышал голос. По толпе ползли всевозможные слухи. Никто еще точно не знал, в чем причина массового сбора.

Олдена и Аэлины здесь не было. Я настояла на этом. Беременной нечего смотреть на такие сцены. Да и самому Олдену не нужно было видеть позор родной матери, пусть и заслуженный. С него хватало и того, что он сам подписал этот приговор.

И вот на помост поднялся главный имперский глашатай. Высокий, статный мужчина в темно-багряном плаще, расшитом золотым драконом. Под его ногами скрипнули доски настила.

Он обвел толпу долгим, тяжелым взглядом, и площадь начала постепенно затихать. Сначала смолкли передние ряды, потом средние, потом и самые дальние. Через минуту над площадью повисла звенящая, почти пугающая тишина, что слышно было, как где-то на крыше карниза щебечет одинокая птица.

Глашатай развернул длинный пергаментный свиток и заговорил. Голос его был зычным, хорошо поставленным, проникал в самые дальние уголки площади.

— Жители великой империи! Сегодня, по личному указу его величества императора, перед вами зачитывается приговор, вынесенный той, что некогда носила титул вдовствующей императрицы…

Толпа ахнула, люди замерли.

— … Совершить правосудие за деяния, превосходящие меру всякого милосердия и оскорбляющие сами небеса! Доказано и подтверждено под клятвой свидетельства главного имперского лекаря, — продолжал глашатай, — что упомянутая особа на протяжении многих лет покушалась на жизнь и здоровье ее величества императрицы! Руками подкупленных лекарей причиняла гибель нерожденным наследникам престола, лишая империю столь великой радости! 

Над площадью прокатился глухой гул из шепотков и возмущений. Толпа взвилась.

— Чудовище!

— Будь она проклята!

— Сколько деток погубила, дьяволица!

Я переводила взгляд по лицам в толпе. Горожанки прижимали детей к себе крепче, словно одно лишь упоминание вдовствующей императрицы могло причинить вред их собственным малышам. Мужчины качали головами с глухой злостью и осуждением. Молодые аристократки в дорогих кружевных накидках побледнели, кто-то прикрывал рот ладошкой, кто-то даже утирал слезы платком. Жалели Аэлину и Олдена. 

— Учитывая чудовищность совершенных преступлений, — продолжал глашатай, перекрикивая ропот, — но во имя сыновней почтительности его величество не предаст виновницу смерти! Вместо этого приговор гласит: лишение всех титулов, привилегий и имущества! Прилюдное обритие, как знак отлучения от рода, и заточение в северном монастыре до конца ее дней!

И вот под гул толпы на помост вывели императрицу-мать. Она шагала между двумя стражами, гордо вскинув подбородок. На ней было простое серое платье — никаких шелков, никаких драгоценностей. Просто грубая ткань, какую носят обычные женщины. Руки связаны за спиной грубой пеньковой веревкой. И всё же, несмотря на это, она оставалась статной, надменной. Не дергалась. Не пыталась вырваться. Только глаза — холодные, серые — метали молнии. Даже сейчас она не желала сдаваться.

Горожане притихли, а потом взорвались криками.

— Ведьма! Из-за тебя погибали невинные дети!

— Мать называется!

— Будь ты проклята! 

Из толпы вылетел крупный, переспелый помидор. Описав в воздухе короткую дугу, он впечатался в лоб вдовствующей императрицы. Красное месиво медленно стекло по ее лицу, заливая щеки и подбородок.

Змея злобно зарычала, дернувшись всем телом. К ней тут же шагнули два стража. Первый опустил руки на ее плечи и силой заставил встать на колени. Второй аккуратно зафиксировал ей подбородок одной рукой и достал короткий, острый клинок.

Раз... Длинный, тронутый сединой локон отделился от головы и упал на доски помоста.

Два… Еще один полетел следом за ним.

Три…

Четыре…

Народ ревел. Кто-то кричал, кто-то проклинал.

Я смотрела на эту сцену молча, сжимая пальцы Ксандра. Зрелище печальное, но ни жалости, ни сочувствия во мне оно не вызывало.

Когда Ксандр пришел ко мне ночью, я не спала. Ждала его. Знала, что он придет и расскажет всё. И когда мой командир заговорил… Внутри поднялась неописуемая ярость. Я осознавала, что змея причастна, но получить тому подтверждение, да еще во всех подробностях — это было нечто иное.

Не могла даже представить, каково Олдену. Насколько ему сейчас больно. Такого я не пожелала бы и врагу.

А вдовствующая императрица… Чего ей не хватало? Власть была. Сын вырос прекрасным правителем. Внуков был бы полон дворец — если бы не она сама эти души отнимала. Но нет, не сиделось ей ровно. Столько дел наворотила. Столько жизней загубила. Столько страданий причинила. И что в итоге?

Ничего.

Сейчас вдовствующая императрица опозорена. Изгнана из семьи. Лишена титула, власти, привилегий. От нее отвернулись все, даже те, кого она прикармливала десятилетиями. И ни единая душа не выступит в ее защиту.

За такое не прощают.

Седые локоны падали на доски помоста один за другим. Голова змеи постепенно лишалась волос. И от этого зрелища — лысая, в грубом сером платье, на коленях, с томатным месивом на лице — стало тошно. 

Когда последний клок волос упал к ее ногам, стражи подняли мерзавку с колен. Она не просила пощады. Только смотрела перед собой ненавидящим, прожигающим взглядом.

Ее спустили с помоста. Толпа расступилась перед стражами, но не молча — летели проклятия, плевки и даже камни. Стражи стоически вели ее к заранее подготовленной клетке на повозке. Самой обычной, в каких возят преступников.

Вдовствующая императрица попыталась упереться. Зацепилась ногами за край повозки. На мой взгляд, это было совершенно бесполезно — оба стража молча, без лишних движений впихнули ее внутрь и захлопнули кованую дверцу. Лязгнул тяжелый замок.

Возница щелкнул вожжами. Кони тронулись, и клетка, окруженная конным сопровождением, медленно покатила прочь с площади. На север. Туда, где холодные ветра. Туда, где она будет отбывать наказание до конца своих дней. Туда, откуда не возвращаются и где она, в чем я была абсолютно уверена, ни на секунду не раскается. Не в ее это характере.

— Теперь можно вздохнуть спокойно, — тихо произнес Ксандр, осторожно сжимая мою руку и переплетая наши пальцы.

Я подняла на него глаза, грустно покачала головой.

— Только не полной грудью, — тихо ответила, глядя на исчезающую в конце улицы клетку. — Не забывай, остались Реджина и ее отец. Гидра, конечно, лишилась главной головы. Но… всё еще жива. И всё еще опасна.