Глава 22

Мой дом остался на месте и выглядел точно таким же величественным и холодным, каким я его оставил. Хоть какая-то радость.

Крытая повозка въехала в задние ворота. Оглянулся по сторонам: улицы пустовали. Чутьё на пристальные взгляды молчало. Только если кто и смотрел, то не на меня, а на повозку, появившуюся в неурочное для подвоза продуктов время.

Дав шенкелей ездовому ящеру, я въехал внутрь. Дорожка тянулась к дверям в хозяйственную часть дома. Четверо сопровождающих спешивались.

Интересно, двери мне откроются или придётся стучать и проситься? Неприятно ехать к собственному дому не зная, что тебя ждёт.

Я отбросил эти мысли как несвоевременные: заклинание теневой маскировки, наложенное на осколки и целый кристалл родовой магии, иссякало, а то, что скрывалось под ним, не должен видеть никто, сколько бы магических договоров он ни подписал.

— Туда, — я указал в сторону, направляя ящера к небольшому одноэтажному домику.

Разумеется, я не собирался прятать такую важную вещь в доме, подчиняющемся не мне.

Повозка остановилась возле двустворчатой массивной двери. Спешившись, я быстро снял охранные чары и вошёл в сумрак хозяйственной постройки. Для виду вдоль стен стояли банки с сухими удобрениями, садовый инструмент. Тени на полу всколыхнулись, открывая люк.

Родовой браслет нервно подёргивался в сторону дома, на периферии сознания тикал таймер, отмеряя оставшееся маскирующему заклятию время.

Люк сам откинулся в сторону, и падавший со спины свет лёг на серые ступени.

— Поднимайте и несите, — велел я.

Зашуршала ткань откидываемого полога. Тени людей плясали на крыльце. Запястье под браслетом кололо. Спускаясь в подвал, я разрядами тока зажигал лампы в выемках стены.

Сзади шуршали подошвы офицерских сапог, доносилось сопение. Ощущение нереальности происходящего стало болезненно-острым. Казалось, из сумрака выступит Талентина. Или Эваланда. А может Миалека или Нейзалинда.

Шаг за шагом я спускался вниз, и тьма растворялась, уползала от жёлтых источников света в стене.

Тряхнул головой, и мир приобрёл относительную целостность, ясность. Виски давило болью.

— Ещё немного, — предупредил я.

Сопение за спиной усилилось.

Мы вышли в коридор. На другой его стороне была лестница в дом. По правую сторону за дверями скрывались спальня и рабочий кабинет-библиотека. Я отворил первую левую дверь.

— Сюда.

Офицерам пришлось повозиться, чтобы втащить огромный кристалл, казавшийся сгустком тьмы благодаря маскирующему заклятию. Когда они, наконец, положили его на обеденный стол, я вернулся с ними наверх и спустился с ними назад, и так ходил, пока все до последнего осколки кристалла родовой магии Какики не оказались сложены на полу комнаты в моём подвале. Позже я переложу их, а сейчас…

Думать о ждавшей меня внизу находке было так тошно, что перехватывало дыхание.

Офицер что-то говорил. Пришлось сосредоточиться, чтобы понять, он спрашивает:

— Будут ещё распоряжения?

— Молчите об увиденном. И заберите повозку.

Офицеры вскочили в сёдла ездовых ящеров. Старший велел подчинённому подхватить ящеров повозки под уздцы.

Я смотрел на них, но видел рывками, словно на мгновения сознание меня покидало, а потом возвращалось, чтобы осмотреть спины офицеров. Открывшиеся ворота. Исчезающую за ними повозку. Снова закрытые ворота.

Браслет дёргал всё настойчивее.

Я вошёл в домик, наложил запирающие заклятия. Садовый инструмент и банки отбрасывали причудливые тени. Люк за мной закрылся сам, слился с полом. Спускаясь вниз, я гасил светильники, пока не оказался в абсолютной темноте.

И в этой тьме так удобно было ничего не видеть…

Вдохнув и выдохнув, я прошёл вперёд, сразу отыскал нужную дверь и, зайдя в комнату, иногда служившую столовой, щелчком электрического разряда запалил фитиль.

Жёлтый свет озарил кристаллы, с которых несколько минут назад спала маскировка. Обычной лампы мало, чтобы высветить то, что скрывалось в цельном кристалле, но достаточно, чтобы увидеть куски мумифицированного тела в разбитом источнике Какики.

Я обошёл страшную находку кругом: пальцы, стопа, локоть, фрагмент грудной клетки, обтянутый кожей череп. К горлу подкатила тошнота, но я подавил её. Браслет тянул к жене, но я держал его свободной рукой и ходил, ходил кругами, словно это могло изменить, как-то исправить то, что я видел.

Не выдержав, я поднёс лампу к цельному кристаллу, высвечивая застывшую в его сердцевине мумию.

Я желал бы вразумительно её объяснить, но все попытки дать вплавленным в источники трупам благообразное объяснение разбивались о мелькнувшую и укоренившуюся мысль: существа в сердце источника — они как духи бездны, привязанные служить в доме длоров. Эти мумии — источники нашей магии, нашего могущества.

Кто эти мёртвые?

Кто запечатал их в кристаллы?

Возле моих ног лежала сморщенная кривая кисть руки. Я отступил. Ещё на шаг. Пятился, пока спина не упёрлась в стену. Сердце глухо, тяжело колотилось в груди.

Я хотел верить, что в кристалл… после смерти поместили тело основателя, но основателями рода были мужчины, а мумия в кристалле Какики — женщина.

— Что всё это значит? — я сполз по стенке.

Свет играл на острых гранях осколков.

Духота давила. Дышать становилось труднее. Браслет вибрировал. Сражаясь с его давлением, я сорвал галстук и расстегнул воротник. Вдыхал, но лёгкие оказывались принимать воздух.

Зажмурившись, я пытался дышать.

Но мысли одолевали, догадки меня не отпускали.

Трупы в источниках скрывали намерено.

Способ создания источника тоже скрывали.

Не объяснили трупы какой-нибудь легендой, а именно скрывали. Значит, знание о телах внутри кристаллов опасно. А какая самая большая опасность могла заставить это утаить? Опасность того, что это знание даст возможность либо уничтожить, либо повторить источники магии.

Часто, поверхностно дыша, я заставил себя посмотреть на труп, разорвавшийся вместе с кристаллом Какики, вплавленный в него.

Могло ли создавшему целый мир богу понадобиться начинять кристаллы трупами, чтобы даровать магию?

Горькая усмешка скривила губы: ни за что не поверю, что всесильному существу для реализации задумки нужна такая пошлость, такая гадость.

Но если не бог, то кто создал источники?

И за какие заслуги глав рода наградили такими дарами?

Не потому ли запрещено без дела взывать к разумной сути магии, что взывающий пробуждает сознание такой вот мумии? Запрет тем более обоснован, что мертвец может рассказать о своей судьбе. Хотя я, если бы желал сохранить тайну, наложил бы на мёртвых контрактное заклятие умолчания…

Моя рука поднялась вслед за браслетом. Он рвался, торопил вернуться в дом.

Нужно что-то решить хоть с этим.

Отталкиваясь от стены, я поднялся и тут же согнулся пополам. Казалось, у меня перерезали сухожилия, и кости расползаются, я весь рассыпаюсь на детали, как марионетка.

Браслет жёг. Оплавлял кожу запястья, вгрызался в кости и тянул прочь из этой проклятой комнаты, прочь от трупов, о которых я ничего не хотел знать.

И я пошёл, побрёл за браслетом мимо сверкавших, словно бритвы, осколков, мимо иссушенных останков неизвестной женщины.

По коридору.

По тёмной лестнице, ведущей в дом.

Не зная даже, откроется передо мной дверь или останется мёртвой неподъёмной плитой, заставляя просить открыть или прорываться сквозь тени.

Ступенька за ступенькой. Я преодолевал их, заставляя ноги подниматься. Выталкивая из мыслей образы, выталкивая всё то, что раньше лишь царапало противоречием, а теперь отравляло разум.

«Длор» на древнем языке значило «владелец, укротитель магии», когда-то я задумывался, почему такое название, если источник магии — дар. Но с годами это несоответствие понятия и легенды стало казаться естественным, непротиворечивым. Оно вплавилось в мировоззрение.

Как и то, что из дарованной магии опасно выпускать родового духа, хотя большую часть жизни мы взывали к нему как к хранителю и наставнику.

Встало на место то, что героические подвиги основателей, за которые их избрали, были описаны в более поздних хрониках.

И запрет показывать источник всем, кроме глав рода и их наследников, такой вроде бы нелогичный, ведь кристалл источника практически неразрушим, тоже стал понятен. Никакой опасности посторонние кристаллам не несли, кроме того, что могли увидеть труп.

Я брёл по лестнице, шершавая стена царапала ладонь. Окутавшую меня тьму вдруг прорезал свет. Тонкие лучики расширялись, растекались по ступеням и воздуху золотистым светом.

Я поднимался. Сумрак оставался позади. Чем выше, тем светлее — дверь в дом открылась заранее, приглашая меня внутрь.

Глядя под ноги, я брёл за браслетом наверх, к свету. Если бы можно было вечно так идти и ни о чём не думать — вот было бы счастье.

Но лестница закончилась. Я ступил на паркет. Браслет выкручивал руку, голову охватило раскалённым жгутом. Я слишком устал, невыносимо. Но я поднял взгляд.

Лена стояла напротив и, закрыв рот ладошкой, смотрела на меня. Из её покрасневших глаз побежали слёзы.

Хотелось спросить, что же такого ужасного она увидела, какая беда с ней случилась.

Она бросилась ко мне, только светлые волосы взметнулись.

Сам не понял, как раскрыл руки. Лена обхватила меня, разрыдалась.

— Раввер…

Мурашки побежали по телу. Я обнял её. В груди было тяжело и легко одновременно. Обруч боли медленно спадал с головы. Наклонившись, я прижался щекой к волосам Лены, и оцепенение отпустило мышцы, наконец позволив вдохнуть.