Глава 28

— Жениться надумал? — сразу спросил Теталард, глядя поверх «Горячих новостей Динидиума», из-за которых император определил меня в няньки Лавентину и его жене.

Кажется, я ненавижу Хлайкери. Искренне так, хотя и нелогично: этой статьёй он просто делал своё дело. Как и все мы.

— Нет, — честно ответил я.

Я же не надумал, а уже женился.

Подойдя к столу своего заместителя, шлёпнул перед ним четырёхсотстраничный отчёт по столичным организациям, толкнул его корешок, чтобы лёг ровно. Теталард вздёрнул густую бровь и, отложив шуршащие газеты, вынул из ящика коробочку с золочёным тиснением «Кондитерской для длоров», отличавшейся заоблачными ценами. Похоже, подарок. Возможно, за то, что закрыл глаза на нарушение.

Да и новый дорогой фрак, драгоценная булавка в галстуке заставили судорожно вспоминать, чем в последнее время занимался Теталард, за что ему могли выразить финансовую благодарность. Вроде ничем существенным…

— Печенье будешь? Что-нибудь пить?

— Нет, — подвинув кресло для посетителей параллельно столу, я сел.

Причин задерживаться здесь не было, но после встречи с дядей сидеть одному в своём кабинете неуютно. Теталард простёр руку над чашкой и короткой вспышкой родового пламени разогрел содержимое.

Едва сдержав порыв сморщиться от острого запаха пряного отвара, я сказал:

— Хочу передать тебе несколько дел.

Шумно вдыхая, Теталард откинулся на спинку кресла. Наверняка подумал, что я готовлюсь уйти. Не слишком хорошо с моей стороны обнадёживать его возможностью занять место, которое шесть лет назад он упустил из-за того, что не успел стать главой рода до того, как мой тесть освободил должность.

Но из-за расследования дела Какики и необходимости оставаться рядом с Леной, выполнять должностные обязанности в полном объёме я вряд ли смогу. Я пояснил:

— Этот год в Охтандии урожайный, они хотят помочь нам с продовольствием. Если мы пойдём на определённые уступки.

— Хорошо, — раскинул массивные руки Теталард. — Но разве международные отношения наша юрисдикция?

— Вопрос затрагивает внутренний рынок.

Я быстро пересказал суть предложения Охтандии, назвал нормативные акты, мешающие договорённости. Теталард записывал тезисы в лежавшем наискосок листе.

Затем я поручил заместителю перетрясти отдел цензуры.

— Да, совсем они от рук отбились, — покивал Теталард, косясь на газету.

Ещё на мне мёртвым грузом висел проект по строительству дешёвого жилья на западной окраине столицы, и я мечтал его кому-нибудь передать, но это госзаказ, огромные деньги, а Теталард питал нездоровую страсть к азартным играм и удачливостью не отличался.

Нет, такое денежное дело ему доверять нельзя: дома должны быть построены так, чтобы не развалились, погребая под собой несчастных жителей.

И вопрос с дорогами Теталарду не доверишь по той же причине.

— Ревизия тюрем в этот раз на тебе, — неохотно решился я: для этого дела необходимо покидать столицу, а я сейчас привязан к дому.

— Хорошо, — согласился Теталард, отчаянно пытаясь сохранить сочувствующий вид.

Но в тёмных глазах проблёскивало предвкушение. Свободных от службы глав родов было не так много, и Теталард вполне мог меня сменить.

— Что ж, пора заняться делами, — вздохнул я и поднялся.

Перед дверью обернулся. Теталард поспешно спрятал улыбку за чашкой.

Надеюсь, уверовав в повышение по службе, он не натворит глупостей.

***

Иногда так хочется верить в хорошее. Вот и я надеялась, что Эоланд вернётся и выльет то, что добавил Равверу в воду.

Но Эоланд не возвращался. И от этого так тоскливо, словно это меня ограбил и хотел что-то подмешать родственник. Мои проблемы с родными вдруг показались несущественными: ну не любили, но и плохого не желали.

Вздохнув, я облокотилась на большой красивый стол в кабинете Раввера. В кожаном хозяйском кресле было уютно. Я словно сидела в объятиях большого тёплого зверя. Запах расставленных на полках книг успокаивал.

С ревнивым удивлением я признавала, что кабинет замечательный: всюду лакированное тёмное дерево, массивные шкафы, лестница на колёсах, чтобы доставать книги с верхних полок. Хотя на мебели хватало завитков, всё выглядело очень по-мужски, очень похоже на владельца. Даже удивительно, что женщина, его не любившая, смогла создать такую Равверовскую обстановку.

Всё здесь было хорошо, кроме графина с непонятной добавкой Эоланда.

Да и шестерёнки могли оказаться не такими безобидными, какими выглядели. Они тускло блестели на тёмной столешнице. Я ткнула пальцем кругляш с красными камнями.

— Саранда, а если бы меня не было, что было бы с этими шестерёнками?

— Они бы остались лежать до следующей уборки в гардеробной.

— И часто вы её убираете?

— Если её не используют активно, то раз в четыре месяца. Значит, мы бы заметили их только через три месяца.

Ну точно неспроста эти штуки в гардеробной оказались. Покрутила шестерёнку:

— Есть догадки о том, что это может быть?

— Нет. К сожалению, мы ничем не можем помочь. На вид обычные шестерёнки… Правда, камни странные.

Выронив шестерёнку, я отдёрнула руку:

— В каком смысле?

— Не могу сказать точнее. Есть в них что-то ненормальное. Ксал тоже так думает.

Эоланд украл ожерелье, подбросил что-то непонятное и что-то подсыпал в питьё. Всё это сошло бы ему с рук из-за попустительства предыдущей жены Раввера… Как же он уязвим. Я бы такого не допустила. Я бы этот дом в крепость превратила, все бы его свойства направила на защиту Раввера.

Собственно, именно так я и сделаю. Даже если мне не суждено остаться здесь в качестве жены, о безопасности Раввера я позабочусь.

***

Перемычку в носу тянуло, хрящик пощёлкивал в такт покачиванию кареты. Я осторожно сдавил нос в том месте, где его сломала химера Лавентина.

Снова на меня накатывал гнев: это чудо даже в министерство не может приехать так, чтобы ничего не разнести. У меня мурашки по коже, стоит вспомнить, с каким грохотом шестилапое чудовище Лавентина носилось по этажам, а уж как эта парочка в меня врезалась, чуть всё не переломав… Нет, пора разрабатывать закон о регулировании ездовых магических существ. А то ездят всякие на химерах, а потом чрезвычайные происшествия случаются.

Я запрокинул голову на спинку сидения и закрыл глаза.

Ситуация с Лавентином раздражала: совсем он распоясался. Можно понять, что известие об исчезновении матери обеспокоило его, но это не повод мчаться ко мне через весь город, пугая прохожих и полицию, с боем прорываться в министерство (достаточно было остановиться у входа и сообщить постовым о цели визита). И тем более не повод сбивать меня с ног.

Пусть последнее случайность, но об этом теперь всё министерство говорит. И о моём сломанном носе. Как бы не появилась очередная статья о потакании Лавентину. А Лавентину пора вести себя как подобает длору. И почему я, министр внутренних дел, должен заниматься его воспитанием? За что мне это всё?!

Нос заныл сильнее. Я начал массировать восстановленный патологоанатомом хрящик.

И ведь это происшествие — мелочь! Если бы проблемы ограничивались «совершенно случайным» нападением Лавентина на министерство, я был бы рад! Но, увы, этот день принёс новые заботы: пропали две матери глав рода, одну чуть не украли, неизвестные нападали на жён глав рода, одну, похоже, убили, а в полиции сочли происшествие несчастным случаем. Даже в Сарсанну, сестру императора, средь бела дня стреляли в городском парке.

Такое чувство, что страна разваливается. Всё идёт прахом, а мы барахтаемся, барахтаемся…

Карета остановилась.

И дурное настроение отступило: дома ждёт Лена, можно будет ненадолго выкинуть служебные дела из головы. Браслет отозвался теплом. Я с неожиданной лёгкостью выскочил из кареты. Ступил на лестницу крыльца и застыл: парадные двери были распахнуты.

Дурное предчувствие стиснуло сердце.

— Лена! — я рванулся вперёд.

Воздух застыл в лёгких, руки и ноги стали невозможно тяжёлыми, я удивительно медленно преодолел лестницу и вошёл в холл. Столик для визиток валялся опрокинутый.

— Лена, — вырвался сиплый выдох, я шёл дальше, но ноги увязали в полу. — Лена.

— А теперь скажи, что ты сделал не так, — раздался приказ дяди Верония.

Меня прошиб холодный пот. Пытаясь вдохнуть, я медленно повернулся на голос и чуть не закричал: лезвие кортика прижималось к шее Лены. Вероний прикрывался ей от меня, скалился из-за встрёпанных светлых прядей. По бледным щекам Лены струились слёзы, блестели, точно слюда.

Вероний держал Лену за талию, на лезвии до боли знакомого кортика играли блики свечей.

Этого не может быть.

— Давай же, заставь свою тупую голову работать, — гневно требовал дядя. — Соображай быстрее, что ты сделал не так, иначе я удвою наказание.

Мысли заметались всполохами: что я сделал не так? чем не угодил? где ошибся?

Дядя всегда давал возможность самостоятельно найти просчёт, только это почти невозможно, когда задыхаешься от ужаса, когда все мысли сосредотачиваются на остром лезвии, всё сильнее прижимающемся к нежной шее.

«Отпусти её», — должен крикнуть я. Не могу, но я должен потребовать, должен защитить… В потемневших глазах Лены такой ужас, что мне становится в тысячу раз страшнее. Как так получилось? Что я сделал не так? Что не предусмотрел?