Глава 29

— Думай, — приказывает дядя.

«Думай, — приказываю себе, ломая паралич. — Действуй. Нет, думай. Нет, действуй. Спасай».

Лезвие скользит по нежной девичьей коже. Надо абстрагироваться от того, что это Лена, потому что если отвечу на вопрос неправильно, будет хуже.

Лена…

Острие кортика ползёт по сонной артерии.

Ле-на…

Усилием перевожу взгляд на лицо дяди, почти скрытое волосами Лены.

— Я женился на ней, — в горле пересыхает. — В этом моя… мой…

— У неё дурная кровь, — скалится дядя. — Мы длоры Вларлендорские, наша кровь священна. Как ты посмел нас опозорить?!

Лезвие вспарывает кожу, та покрывается чешуйками, тело трансформируется. В руках дяди агонизирует мой согр Гласт, сучит когтистыми лапами, умоляюще таращит глаза. Кровь брызжет, заливает моё лицо.

Вскрикнув, я проснулся в карете. Сердце бешено стучало. Мысли путались, но главная усмирила панику и тошноту: с Леной всё в порядке.

Это был сон.

Я провёл дрожащими пальцами по влажному лицу, но крови Гласта на нём не было. Моего согра, моего друга, которого дядя убил и разделал на моих глазах, а потом заставил есть приготовленное из него жаркое, потому что в охотничьем состязании среди юных длоров мы с ним заняли второе место, а Вларлендорским ничего второсортного не нужно.

Я медленно вдыхал и выдыхал. Чувствовал запах того мяса, и внутри всё сжималось.

А сон… это был просто кошмар. И к дому я с обеда приставил охрану. Надо проинструктировать их, чтобы даже родственников не пускали. Особенно их!

Отголоски страха сменились гневом.

Сколько можно?! Я давно глава рода, министр внутренних дел, а дядя Вероний до сих пор влияет на мою жизнь. Приходит в кошмарах, если кажется, что я делаю то, что его разозлит.

А брак с Леной — о да, это точно выведет его из себя. Сердцебиение учащалось от смеси азарта и ужаса, ведь если подумать, я сделал практически невероятное, то, что мои родные даже в кошмарном сне предвидеть не могли: я женился на простолюдинке. Пожалуй, это самый дерзкий поступок в моей жизни. Даже более дерзкий, чем драка с дядей за родовой браслет.

Я нервно засмеялся. Карета остановилась. Открыв дверцу, я уставился на ворота в окружавшей дом стене. Почему мы не у крыльца? А, да, я же хотел проинструктировать охрану. Старший подбежал ко мне.

— Если меня нет дома, без моего письменного разрешения никого не пускать.

— Так точно, — вытянулся полицейский.

— Даже если это будут Вларлендорские — не пускать.

— Так точно.

— Отвечаете головой.

— Так точно.

Военная дисциплина — это так приятно. Иногда. Я снова забрался в душную карету. Домой, скорее домой. Надо на всякий случай передать Лавентину платье для его жены, на случай если они не найдут гардеробную в своих почти развалинах. И можно будет отдохнуть… с Леной.

Опять сердце забилось чаще, на этот раз от предвкушения. Словно на свидание собрался… я горько усмехнулся.

Да, я с приятным волнением ждал встречи, глупо отрицать очевидное. Родовой браслет даже не пытался тянуть. Я сам хотел домой. Выскочил из кареты и взбежал по крыльцу к открывающимся дверям. Это так непривычно — раньше они отворялись, когда я подходил вплотную, а тут ещё не все ступеньки преодолел, а дом уже призывал скорее войти.

— Ксал, упакуй и принеси платье для представления императору, — крикнул я с порога и остановился в холле. Когда надо, родовой браслет почему-то не спешил указать направление. — Где Лена?

— Я здесь, — отозвалась она от дверей в столовую, где стояла в моём страшном сне, пленённая дядей.

Волосы вставали дыбом, хотя я понимал, что Верония рядом с ней быть не должно.

Развернулся. Лена стояла одна. В белом платье, нежно обнимавшем её тело. Обнажённые плечи проглядывали сквозь волосы. Широкие длинные рукава и расширяющийся книзу подол делали её фигуру воздушной и нереальной, словно она принцесса из сказки. Теребя браслет, Лена медленно краснела. Её глаза потемнели.

Меня окатило жаром, я тяжело сглотнул. В ушах ревело, я едва расслышал голос Ксала:

— Платье готово.

С трудом сообразил, к чему это относится. И сипло приказал:

— Прикажи сопровождавшему меня офицеру, пусть передаст это Лавентину на случай, если у него возникнут проблемы с гардеробной…

Почему браслет бездействовал? Как же хотелось, чтобы он потянул меня к Лене. Но он не тянул. Я неуверенно шагнул к ней.

«Мы длоры Вларлендорские, наша кровь священна. Как ты посмел нас опозорить?!» — прогремел голос дяди Верония.

Мотнув головой, я подошёл к Лене и обнял её, прижался щекой к макушке. Сердце билось так быстро, что кружилась голова. Корсаж у платья был мягким и тонким, я ощущал сквозь него тепло тела, и сама ткань очень мягкая, почти невесомая. И обнажённые плечи, по которым так приятно скользить пальцами.

Лена запрокинула голову, и я прильнул к её приоткрытым тёплым губам…

***

Раввер придавливал к стене своим большим сильным телом, бесконечно нежно и страстно целовал, то посасывая губы, то проникая языком в рот, то впиваясь долгим, вытягивающим поцелуем. Я вся горела, возбуждение прокатывалось по телу волнами дрожи.

Но надо рассказать о Эоланде.

Упёршись ладонями в грудь Раввера, я стала его отталкивать. Сначала слегка, потом сильнее. Он оторвался от моих губ и, стиснув челюсти, прижавшись лбом к моему лбу, тяжело дышал. Его волосы щекотали мои скулы.

Меня тоже трясло от желания, но…

— Пока тебя не было, — пробормотала я срывающимся сиплым голом и облизнула пылавшие губы, — приходил Эоланд, он искал родовой браслет и что-то подсыпал…

Отпустив мои бёдра, Раввер отступил. В мутном от страсти взгляде разгорался гнев.

— Что?

— Он меня не видел, не переживай… — поспешно заверила я.

— Я переживаю не об этом, — Раввер сжал мои плечи. Резко убрал руки и снова отступил на шаг. Глубоко вздохнув, запустил пальцы в волосы и запрокинул голову. — Подожди, мне надо немного опомниться.

— Понимаю, — нервно усмехнулась я. Колени подгибались, я с трудом сдерживаясь, чтобы не съехать по стене на пол. — Пойдём в кабинет, всё покажу.

Раввер направился было туда, но вернулся и поддержал меня под руку. Обнял за талию. Мне стало жарко, ноги ещё ослабели. Я пьяной походкой рядом за Раввером. Склонила голову на плечо, вдыхая мускатный с оттенком лаванды запах одежды. Прикрыла глаза, наслаждаясь моментом. Так хорошо, так уютно… жаль, это ненадолго.

Мы брели по коридорам, свернули в кабинет.

Раввер застыл, оглядываясь по сторонам. Я тоже огляделась: вроде всё по-прежнему. И тут догадка озарила меня:

— Кабинет выглядел иначе?

— Да. Спасибо, этот вариант мне нравится значительно больше. И лестница — её мне очень не хватало. И как можно считать, что она не вписывается в интерьер? Отлично же вписывается, — как-то нервно произнёс Раввер, крепко обнял меня и замер.

Я слышала учащённый стук его сердца. И ощущала какое-то волнение, почти страх.

— Что-то случилось? — прошептала я.

Вдруг отчётливо почувствовала, что да, случилось. Что-то его испугало.

— Тебе не нравится кабинет?

— Нравится. Очень. Я таким и хотел его видеть.

Но тревога не отпускала. Я попыталась развеять её разговором:

— А как это получилось, ведь осознанно его изменить я не пыталась.

— Несоответствие между твоим представлением о кабинете и его реальным видом было слишком сильным, дом это исправил, — Раввер запустил пальцы мне в волосы, мягко поглаживал.

— Ой… — Я испуганно дёрнулась. — Получается, Эоланд заметил, что кабинет стал другим, и догадался, что ты женат?

Раввер отстранился, пристально разглядывал моё лицо, будто увидел что-то новое:

— Не обязательно. Кабинет мог измениться непосредственно перед твоим появлением в нём. Ксал?

— Да, так и было, — отозвался безликий мужской голос.

С видимым усилием Раввер отошёл от меня к столу, на котором лежали шестерёнки и блестел кувшин с водой. Мне было не по себе, голос прозвучал неуверенно:

— Эоланд украл ожерелье. Подбросил это и что-то насыпал в графин с водой.

— Он что, идиот? — Раввер взял шестерёнку. — Духи бы мне рассказали.

Сердце кольнуло, я потупила взгляд:

— Вот здесь ты ошибаешься. — Совсем не хотелось говорить, что даже дом был ему враждебен. Но надо. — Твоя предыдущая жена велела не замечать появлений и действий Эоланда.

Даже не глядя, я ощутила, как напрягся, помрачнел Раввер.

— Ясно, — глухо обронил он.

Подойдя, я уткнулась лбом в его плечо. Раввер насмешливо-брезгливо добавил:

— Можешь не говорить, за что ему было такое послабление. И так догадываюсь.

— Я не собиралась, — нащупав его ладонь, переплела его пальцы со своими. Не сразу, но он сжал мою руку в ответ. Погладил тыльную сторону ладони большим пальцем. Я тихо добавила. — Духи считают камни в шестерёнках странными. И… может, в графин добавлено что-то не совсем опасное. Ну, может, это только дурная шутка.

— Ксал, половину воды перелей в бутылку и передай офицеру сопровождения, когда тот вернётся от Лавентина. Пусть отвезёт в лабораторию особого отдела на анализ.

Графин провалился в стол.

Остались шестерёнки. Раввер положил ту, что сжимал в свободной руке, к остальным.

— Шестерёнки тоже пусть в особом отделе проанализируют… — (Они утонули в столешнице). — Мне следовало заняться воспитанием Эоланда. Но я проявил слабость, позволив ему расти вместе с матерью и отчимом за границей. Поддался на уговоры женщины не отнимать единственного сына, и чем это обернулось? Иногда мне кажется, что сострадание… просто недопустимо.

Сердце будто пронзило льдом. Стискивая ладонь Раввера, повернулась, поймала его злой взгляд.

— Нет, Раввер, ты неправ. Сострадание необходимо. Иногда оно заканчивается плохо, но без него нельзя.

Морщинка между его бровей чуть разгладилась, губы изогнулись в горькой усмешке:

— Я заметил, что чем выше должность, тем чаще приходится сталкиваться с человеческой подлостью. Такое чувство, что ничего доброго и светлого в людях быть не может.

Высвободив руку, я сжала лицо Раввера в ладонях:

— Может. В мире очень много хорошего. И я… я тебя не предам.

Раввер болезненно на меня смотрел. Причин верить мне у него не было, но от его недоверия стало больно. Я уткнулась ему в грудь.

Как бы я хотела объяснить, что совсем не верить в людей… неправильно, разрушительно. После этого внутри остаётся выжженная пустыня. Только надежда на лучшее может спасти от отчаяния.

Ладони Раввера скользнули по моим плечам.

— Мне хочется в это верить, — прошептал он.

— Не предам…

Его руки переместились на мою спину, прикосновения стали крепким объятием.