Глава 31

Мне казалось, Раввер рассердится на то, что посиделки в ванной его задержали. Но он был странно отстранён, будто не опаздывал на приём к императору. Это отрешённое спокойствие пугало больше гнева.

Мурашки побежали по спине, я плотнее укуталась в одеяло. Раввер вернулся из гардеробной в красном с золотом одеянии и, сев возле трюмо, стал расчёсывать волосы. С постели я видела в зеркале его бледное ничего не выражающее лицо.

Может, он всё же изменил отношение ко мне, счёл, что я развратная? Но это предположение не вязалось со «Спасибо», которое Раввер прошептал мне в этой постели. Не вязалось с разговором в ванной, когда он признал, что моей инициативе рад, а потом осыпал поцелуями и на сбивчивые пояснения, что в нашем мире информация о сексуальной стороне жизни тайной не является и в принципе доступна на каждом шагу, ответил, что плохо обо мне не думает.

Может, поверить? В конце концов, Раввер министр внутренних дел, помимо меня у него много дел и наверняка полно причин для мрачной задумчивости.

Рука с расчёской застыла на полпути к кончикам длинных волос, Раввер сидел с закрытыми глазами.

— Что случилось? — я приподнялась на подушках.

Помедлив, Раввер ответил:

— Думаю о несправедливости жизни, — он довёл расчёску до конца пряди и положил на столешницу.

Медленно приблизился — с каждым его шагом моё сердцебиение учащалось — и наклонился, глядя прямо в глаза:

— Лена, пожалуйста, пока меня нет дома, будь осторожна.

Раздался хриплый голос:

— Простите, что отвлекаю, но пришёл ответ из лаборатории особого отдела.

А затем из стены выплыл дементор и протянул Равверу конверт с крупной сургучной печатью. Открыв рот, попыталась вдохнуть, но вышло только с третьего раза, когда в пальцах Раввера щёлкнула разломленная печать.

Смесь изумления и страха сменилась вниманием: я хотела знать, что подсыпал и подбросил Эоланд.

Раввер быстро пробежался взглядом по листу, ещё раз. Я подалась вперёд:

— Что там?

— В воде обнаружили алхимическую вытяжку яда жёлтой смерти, — нахмуренные брови Раввера подрагивали.

— Алхимическая вытяжка?

— С помощью алхимии можно любой яд сделать прозрачным и безвкусным, усилить… — Он перечитал письмо. — Концентрация такая, что мне хватило бы половины глотка.

Он стоял мрачный и отрешённый.

— Раввер? — тихо произнесла я. — Шестерёнки?

— Просто шестерёнки…

— Но…

— Моя вторая жена умерла от укусов змеи жёлтая смерть. — Раввер судорожно потёр лоб. — Показания духов в суде не принимают, но если бы Эоланд стал главой рода, а его жена приказала бы им говорить, что я сам выпил этот яд…

— Люди бы решили, что ты не выдержал чувства вины или что-то в этом роде… Какая подлость.

Вскинув на меня взгляд, Раввер стиснул письмо.

— Лена… Я приставил к дому охрану, но… их ведь могут подкупить. Или обмануть. А я уезжаю на половину ночи или больше. Пожалуйста, на время верни кабинет в прежний вид и создай себе спальню в подвале.

Он так смотрел, что я поняла: сомнения в его хорошем ко мне отношении — глупость. А родственнички такие — это страшно. И наверняка больно. Я потянулась вперёд, встала на колени, и Раввер приблизился.

— Обязательно всё сделаю, как ты попросил, — я дотянулась, обвила его шею в покрове длинных волос, притягивая к себе, вдыхая запах свежей одежды.

Раввер был напряжён, как перетянутая струна. Я дышала ему в шею, гладила по волосам, и он выдохнул, сел рядом, обнимая меня в ответ. Зашелестел выпавший лист бумаги.

— Всё сделаю, — прошептала я.

— Хорошо, — Раввер крепко прижал меня к себе, пуговицы и навершие шейной булавки холодили и кололи мою обнажённую кожу, но это мелочь в сравнении с возможностью побыть в объятиях Раввера ещё немного, его поддержать.

***

Я вышел на крыльцо. Надвигался вечер. Прохладный воздух ласкал разгорячённую кожу, я вдыхал его: наполненный множеством цветочных запахов, неожиданно вкусный. Голову кружило, как от вина.

Мысли метались, не позволяя сосредоточиться. Я опаздывал. У Лены красивые губы, их сладко целовать. С Эоландом надо что-то делать. Хочется назад к Лене. Я должен проследить за Лавентином. Не до его выходок. Нужно спешить. Обязательно надо усилить охрану дома. Так не хочется уходить от Лены. Остаться бы с ней…

Тряхнув головой, стал спускаться к карете. Ящеры нетерпеливо дёргали хвостами.

Между мной и дверцей возник привратный дух с новым посланием, на этот раз с печатью полиции. Принимая письмо, сообразил, что вид духа мог выдать факт моей женитьбы.

— Ты курьерам показывался? — хмуро спросил я.

— Нет, просил вложить письма в отверстие в стене.

— Молодец.

И такой вариант мог вызвать подозрения, ведь раньше дух материализовывался, но это лучше, чем демонстрация нового облика.

— Хозяйка очень хочет, чтобы мы… — Он вдруг встал на землю двумя ногами, лохмотья втянулись в чёрный костюм с золотым шитьём, из уродливого отростка выплавилось знакомое красивое лицо, пухлые губы растянулись в улыбке. К привратному духу вернулся облик, созданный Нейзалиндой. — Как видите, хозяйка очень хочет, чтобы всё было, как вам надо. Дом будет выглядеть так, словно её нет.

Неприятно дёрнуло в груди.

«Это совсем не то, чего я хочу…» — пронеслась яркая мысль следи сумбура прочих.

— Хорошо, — коротко кивнул я. — Передай ей мою благодарность.

Тревога поселилась в груди, стало трудно дышать. Взломав сургуч, я быстро прочитал выжимки отчёта об обнаружении тела матери длора Какики и первичного заключения патологоанатома.

Личные переживания задвинулись на задний план: зачем кто-то убил её в один день с сыном? Это связано с потерей магии? Кто, как и зачем это сделал?

Поехать бы сейчас в полицию, в особый отдел, поставить всех на уши, заставить рыть носом землю. Но конспирация, будь она неладна. И приём во дворце, будь он неладен вдвойне.

Быть нянькой Лавентина — изощрённое наказание для провинившихся придворных. Мне оно выпало впервые. Может, повезёт, и Лавентин хотя бы ради жены ничего не учудит?

Я запрыгнул в карету, она резво тронулась.

«Только бы Лавентин ничего не натворил», — повторял про себя, изгоняя слишком жаркие и тревожные мысли о Лене.

Карета мерно покачивалась, и меня клонило в сон. Он налетал урывками: лицом дяди, фонтанами крови, кожей Лены в алых брызгах, её посиневшими губами, её поцелуями, жаром прижимающегося ко мне тела, мёртвым лицом Талентины, ощущением, что трескается со смертью пары браслет… и снова поцелуями, лихорадочным бегом по тёмному саду, залитым кровью кварталом алверцев в Черундии, истерзанными телами соотечественников, летящей на меня пастью жёлтой смерти, лицом Лены, бледнеющим, с хлынувшей по губам кровью.

Карету открыли. Тяжело дыша, я смотрел на каменных грозных женщин дворцового фасада.

— Чета Бабонтийских здесь? — сипло спросил я.

— Да.

Они хотя бы не опоздали, уже хорошо. Надеюсь, и с остальным не подведут.

***

Едва Раввер ушёл, я занялась обустройством спальни внизу. Беспокойство за него навевало мрачные цвета, но я усиленно рисовала в воображении просторную оранжево-жёлтую комнату, даже не комнату, а террасу с коринфскими колоннами и имитацией вида на виноградники. В четырёх углах выросли амфоры с пышными белыми цветами, похожими на пионы, но пахшие розами.

У стены поднялась большая кровать под золотым шёлковым покрывалом. По полу расползлись тигровые шкуры. Когда из стены выплавлялось огромное зеркало, затрепетало внутри: можно будет посмотреть на нас с Раввером. Дыхание участилось, к лицу приливала кровь, а в голову закралась мысль, что зеркала ещё над кроватью вешают, чтобы смотреть.

На потолке тоже заблестело зеркало.

Это уже чересчур. Усилием воли изменила его на расписное небо.

И теперь никакое понимание, что нахожусь в подвале, не могло убедить обманутый иллюзиями разум, что я в замкнутом помещении. Не хватало только свежести воздуха и запаха полей. Я представила систему воздухоотводов. Потянуло вечерней свежестью…

Окинув комнату придирчивым взглядом, сделала софу, журнальный столик и секретер с креслом, чтобы Равверу было где поработать.

Снова огляделась: хорошо. Только моё отражение в зеркале какое-то растрёпанное, как воробушек зимой. Я поправила халат, выглядывавшие из рукавов и воротника кружева новой сорочки.

Села на кровать и стала ждать Раввера.

***

«Это же Лавентин, — повторял себе. — Глупо было надеяться, что он последует правилам».

И тут же начинал себя неистово корить: следовало приехать вовремя! Надо было их проконтролировать.

И дурная мысль: «Император меня убьёт».

В том, что в приходе Лавентина и его жены в непотребном виде виноватым буду я, сомнений не возникало.

Но как Лавентин додумался позволить жене явиться в одежде её мира? Как у него язык повернулся защищать это её право на комфорт, если это выглядит непристойно? А она… Она защищала его, перечила мне!

Мы все надеялись, что если не мать, то хотя бы жена сделает из Лавентина приличного длора, а это его иномирное чудо и само творило невесть что, и его поддерживало. Скандал.

Это точно выльется в скандал.

И то, что это поможет отвлечь внимание от проблем на острове длоров и исчезновения рода Какики, не успокаивало. Выходка жены Лавентина бросала тень на Лену… если вдруг представлю её в обществе. Лена никогда не отмоется от звания дикарки, только что полученного Сашей. Разговаривать с этой невозможной девицей я не мог.

А Лавентин наслаждался произведённым эффектом.

Страшно осознавать, что этот ужас происходит из-за моего недосмотра. Лучше бы я остался с Леной, хотя бы не пришлось поминутно о ней волноваться…

«Ну же, скорее», — торопил время, но оно, как назло, замедлилось. Невыносимо долго мы сидели в малом тронном зале. Я ждал, что ещё сотворят безумные новобрачные. Издаваемая дворцом музыка отчаянно фальшивила, выдавая смятение его хозяйки, императрицы. Она славилась способностью контролировать эту громадину, и вдруг такой конфуз…

Ужин тоже тянулся одуряюще долго. Кусок не лез в горло. Я не смотрел в сторону жены Лавентина, чтобы не увидеть, что ко всему прочему она пользоваться столовыми приборами не умеет. А она наверняка не умеет: если Лавентин не позаботился о её платье, то о манерах за столом подавно забыл, даже если сказал, что всё ей объяснил.

Император отлично изображал равнодушие, но по его застывающему взгляду я понимал: он в гневе.

На этот раз Лавентин перешёл все границы: открыто проявил неуважение к императору. Я задыхался от возмущения. Попробовал негодование заесть дичью с вином, но меня мутило.

Собственно, у всех сидевших во главе стола с аппетитом были проблемы.

Я заставлял себя есть. Представлял, что ужинаю с Леной, и ел. Она бы рядом со мной сейчас достойно смотрелась. Но без подготовки я бы её не повёз: некоторые длорки зубасты, они её словесно растерзают, стоит мне отойти.

Утешался тем, что позже, когда мужчины уйдут в отдельный зал, предоставив женщинам возможность наедине поговорить о своих глупостях, я доберусь до Лавентина и, пока его нахальная жёнушка далеко, скажу всё, что думаю о его выходке. Уверен, желающих высказаться будет много.

Лавентин, похоже, тоже был в этом уверен, потому что с нами идти не захотел. Упёрся возле закрывшихся дверей женского зала:

— Я не оставлю жену одну.

Императору хорошо, он первый ушёл на мужскую половину и не обязан реагировать на это безобразие.

— Лавентин, — я попробовал взглядом воззвать его к здравому смыслу. Словами попробовал: — Это женская половина, а ты…

— Видимо решил покинуть мужской стан, — хмыкнул проходивший мимо военный министр Алвер. — Что ж, женщине капризы в стиле Лавентина простительны.

— Мужчине непростительно оставлять женщину в беде, — спокойно заметил Лавентин и толкнул дверь.

Та не поддалась. Похоже, вход для длоров на женскую половину императрица (бедные её нервы, у меня до сих пор мороз по коже от тех искажённых мелодий) предусмотрительно заблокировала.

— Пойдём, — предложил я спокойнее: всё, деваться Лавентину некуда.

— Сейчас, — рассеянно отозвался он и пошёл в противоположную малому мужскому залу сторону.

Следовало идти за ним, проследить, чтобы глупостей не наделал… Висок начало ломить болью. Не хочу.

Развернулся в противоположную сторону: почти все перебрались в малый зал. Опаздывающие поглядывали на меня. Многим до дрожи интересно знать, женюсь я или нет, а находиться среди стольких любопытствующих — та ещё пытка.

Посмотрел вслед Лавентину. Сейчас я слишком на него зол.

«Походит и вернётся, всё равно на женскую половину не попасть, а без жены он не уйдёт», — решил я и направился за остальными.

Как же там Лена? В порядке ли? С удивлением обнаружил, что стискиваю кулаки. Разжал их. И, точно к хищникам в клетку, вошёл в малый мужской зал. Все сразу посмотрели на меня.

Тот, кто считает женщин неисправимыми сплетницами, просто не бывал в обществе уединившихся мужчин.

Лавентин, предатель, где он, когда так нужен, чтобы отвлечь внимание?

Может, придумать срочное дело и поехать домой?