Глава 33

Тосковать и трепетно ждать встречи я разучилась ещё в средней школе, когда отец за полгода не удосужился ни разу меня навестить, хотя обещал забирать к себе на выходные, а потом через выходные. С тех пор ожидание стало механическим процессом, задействовавшим эмоции только в одном случае — если из-за чьего-то опоздания рисковала опоздать я.

Я забыла, каково это — изнывать от нетерпения, волноваться, трепетать в предвкушении момента, когда ожидание наконец закончится облегчением, счастьем.

Тем приятнее и беспокойнее было ждать Раввера, ведь я знала, что помимо тысяч роковых случайностей его могут подстерегать враги.

«Он говорил, что будет поздно», — напоминала себе, расхаживая по просторной комнате с видом на нарисованные виноградники.

«Надо поспать», — думала, забираясь в огромную кровать.

А беспокойство росло.

— Пока ваш браслет цельный — с хозяином всё в порядке, — сказала из стены Саранда.

И теперь, расхаживая по комнате или лёжа в постели, я постоянно трогала браслет, проверяла все плетения — целые, гладкие. А усталость придавливала к постели, одолевала…

В полуспящем разуме тревожные мысли о безопасности Раввера вставали чёрными тенями, всплывали сумрачными образами: Раввер наливал в стакан воду из графина, пил, бледнел и с остановившимся взглядом и синеющими губами падал на пол. Вскрикивая, я просыпалась, лихорадочно проверяла браслет, без сил падала на подушку, и в сумрачном мире снов начинался очередной кошмар: Раввер выходил из дома, и меткий выстрел прошивал его грудь, алая кровь растекалась по дорожке. Беззвучный крик рвался из груди, выбрасывая меня в реальность. Я опять падала в забытье, где Раввера травили, перерезали ему горло, били камнем по затылку, стреляли, взрывали.

На грани сна и бодрствования меня лихорадило от ужаса, тело казалось слишком тяжёлым, словно, это я отравлена, убита, попала в ловушку, и выхода нет…

***

Показывать Лавентину спрятанные в кристаллах трупы я сначала не собирался, но не выдержал — требовалось с кем-то поделиться, посоветоваться, а император…

Он злился на Лавентина и моё упрямство («Я же о вас беспокоюсь, — жаловался император, хлебая разбавленные в воде сердечные капли. — А вы ведёте себя, как дети, упрямитесь. Не понимаете, что для вас хорошо»), последнее время в нём слишком часто брала верх старческая ворчливость. Он бы меня не понял.

Глядя, как Лавентин осматривает осколки источника магии рода Какики и скрытый в нём труп, я хотел одного — напиться. До потери сознания, только бы не думать об этом, об угрозе Лене, о предложении императора, о том, что мне, возможно, придётся умереть. И я совсем не уверен, что способен уйти из жизни сам.

Но если Лавентин не найдёт иного способа спасти Лену, останется только этот. Я потёр лицо руками.

И ещё плохо, что Лавентин узнал о тайном убежище. Он не осудит, но я чувствовал себя крайне неловко от осознания, что ему известен этот мой странный, даже неприличный секрет: где это видано, чтобы главы рода себе норы под землёй рыли?

Всё шло наперекос. Моя жизнь резко перевернулась и помчалась неведомо куда.

Лавентин застыл над обломками. Для него всё это — просто любопытное исследование. И с женой своей он волен куда угодно ходить, на крыльце с ней чуть не в обнимку стоять, остаться с ней, если пожелает. Всё ему простится. Счастливчик…

Подойдя ближе, я тоже уставился на мумию, но думал о Лавентине: ему всегда всё было позволено, и теперь он без страха переступал любое ограничение, ведь на нём не лежала огромная ответственность, он мог позволить себе так много… Изгоняя эти мысли, я смотрел на сморщенные, искажённые останки, вплавленные в теоретически неразрушимый кристалл. Что это такое? Кто? Это иссушённое тело невероятно… пугало. Казалось, чем больше смотрел, тем сильнее меня затягивало в какой-то неведомый омут.

Нужно разорвать эту связь.

Я потянулся за простынёй. Пальцы подрагивали от напряжения. Пить хотелось неимоверно. Стал раскладывать ткань, Лавентин подхватил её, помог накрыть тело. Белое полотно охватило мощи, топорщилось углами осколков.

Напиться и забыться.

— Пойдём, — я кивнул на дверь.

Пока физически и магией запирал убежище, Лавентин топтался рядом. Он и раздражал, и нужен был для беседы. Только я не умел разговаривать откровенно.

Гостиную на первом этаже красным светом заливал рассвет. Взгляд сразу приклеился к дверце бара, я потянулся туда. Лавентин рухнул в ближайшее кресло.

Шеренги бутылок и графинов заманчиво блестели всеми цветами радуги, напоминая о своём волшебном свойстве помогать забывать обо всём. То, что надо. В большой пузатый бокал я щедро налил янтарного креплёного вина.

— Будешь? — спросил из вежливости, но вспомнил, чем обернулась попойка Лавентина, и мотнул головой. — Нет, пожалуй, тебе нельзя. А то ещё что-нибудь натворишь.

С бутылкой и бокалом я добрался до кресла. Изнеможение сковывало мышцы, вино обещало скорое упокоение. Быстро выпив полбокала, я повалился в кресло. Вино плеснулось на ковёр, замарало его пятнами, нарушая гармонию узора. Затирая капли носиком ботинка, я не выдержал, почти выплюнул то, что меня терзало:

— Везде, во всех письменных упоминаниях, в каждой легенде источники называются даром Фуфуна Великого, чем-то неповторимым, недостижимым. А это просто законсервированные трупы.

Лавентин молчал. Проклятье, он что, не поделится своими догадками? Наверняка он придумал несколько объяснений этим трупам. Не хочет говорить? И ладно.

Жаль, я не мог молчать. Слова лезли, вырывались обиженной речью:

— Мы всегда так гордились принадлежностью к длорам, считали это положение уникальным, — я покачал бокалом, — а получается, какой-нибудь простолюдин может законсервировать подходящий труп и тоже стать длором.

Сказал — и в груди разлился холодок. Каждый ли простолюдин? Или всё же наша кровь особенная?

— Вряд ли найти подходящий труп легко, — ответил Лавентин.

— Будь это сложно, секрет происхождения источника не спрятали бы. Придумали бы легенду об основателях рода, обращённых в камни, но ведь нет. Просто вымарали из истории способ, чтобы длоров не стало слишком много.

Я обдумал эту мысль снова, осмотрел со всех сторон. Я должен свято верить в исключительность длоров, а все предположения сводились к тому, что мы… неисключительны.

Лавентин тихо спросил:

— Ты кому-нибудь будешь рассказывать об этой находке?

Уже рассказал ему, но пока безрезультатно. Есть ли смысл говорить другим?

— Не знаю, — признался я. — Все, кто это видел, уже плывут на освоение Новой земли.

— Это почти верная смерть.

Словно я не знаю. Статистику министерства иностранных дел не видел, но примерные цифры знаю из устных докладов Овелодри. Я не заметил, как допил вино. Снова наполнил бокал и, покачивая, посмотрел на свет. Восход придавал вину сходство с разбавленной кровью. «Пей меня, пей», — будто предлагала эта сладковато-терпкая, пьянящая жидкость, накрывавшая разум туманом расслабленности, развязавшая язык:

— Я даже императору ещё не сказал.

— Не думаю, что это произведёт на него сильное впечатление. В нём меньше идеализма длоров, чем в тебе.

А мне казалось, человеческие свойства, идеализмы всякие, находятся вне зоны внимания Лавентина. Но он прав: в императоре меньше идеализма. Зато больше гордости своим происхождением.

— Вероятно, — лениво отозвался я, чтобы не сказать чего-нибудь непозволительного, и поспешно опрокинул бокал.

Сладкая жидкость плеснулась в меня, согревала, но в голове было слишком ясно, чтобы я чувствовал себя хорошо во время откровенного разговора. Вновь наполнил бокал. Втянув носом волнующий запах, начал пить.

— Не знал, что ты столько пьёшь, — вставил Лавентин.

Я пил, призывая расслабленность, покой и беспамятство. Но они задерживались. Я слил остатки вина в пустой бокал, язык зашевелился вроде даже без моего участия:

— На людях столько не пью определённо.

— А не на людях?

В этом весь Лавентин: ты ждёшь одного, а он делает другое. Хотя чего я сейчас от него ждал? Не знаю. Пожалуй, того, что он объяснит вплавленных в источники мумий. Разложит по полочкам, обоснует так, чтобы я не чувствовал себя паршиво.

Во взгляде Лавентина читался вопрос. А, вино… сколько я пью?

— Лучше не считать, так спокойнее, — на редкость честно ответил я.

— Проблемы на работе, — покивал Лавентин.

Он идиот?

— В личной жизни, — пояснил я, и по нервам ударили воспоминания о разговорах с императором. — Во многом благодаря тебе. Ты понимаешь, что при моём положении в обществе, стране и даже на международной политической арене мой брак должен быть соответствующим? Жена должна иметь хорошие связи или хотя бы достойную родословную.

Конечно, он не понимал. Не мог. Не знал, что дело не в престиже: стоял вопрос жизни и смерти. Я столько раз обвинял Лавентина в риске чужими жизнями, что сейчас было до дрожи стыдно признаваться ему в том, что я подверг Лену опасности самим фактом её призыва в наш мир. Допив вино, направился к бару:

— Ты должен найти способ снять браслеты.

Хотелось чего-нибудь покрепче, чтобы вырубило быстро и эффективно, чтобы не вспоминать о Лене и о том, что кому-то из нас, возможно, придётся умереть. Я перебирал графины и бутылки.

— Постараюсь, — отозвался Лавентин. — В крайнем случае, снимем их через год. Если проявить волю…

Я не выдержал, перебил:

— Никакой воли не хватит сопротивляться зову браслетов.

— Но они же не могут в буквальном смысле заставить исполнить супружеский долг. Да, они будут притягивать, оказывать физическое воздействие, но разум сильнее. Если принять твёрдое решение устоять и следовать ему…

Как же это похоже на то, что я думал почти двенадцать лет назад. Бред! Наивный бред! И слушать мерзко. Выдернув пробку из графина, я стал пить прямо из горла, захлёбываясь жгучей жидкостью, чувствуя, как жар охватывает тело и плавит мозг, искажая окружающее пространство, размягчая, точно желе.

Приступ тошноты заставил остановиться. Попытался заткнуть горлышко, но пробка била по пальцам, соскальзывала по двоящейся кромке. Ну и Хуехун с ней. Сунул графин и пробку обратно в бар.

Бутылки и графины двоились, мысли расползались. Почти сладко от этой накатывающей дурноты, обещавшей забвение.

Ах, да, мы же говорили о брачных чарах… Алой пульсацией промчались мысли о Талентине, в груди разлилась боль. Опираясь на край барной дверцы, я зажмурился, пытаясь прогнать леденящий кровь ужас. Ситуации Лавентин не понимал. А должен осознать, что варианта, который он сейчас так наивно расписывал, не существует.

Но как донести до этого наивного, взбалмошного мальчишки, что он должен придумать что-то другое, придумать немедленно? Объяснить, не признаваясь в моей подлости.

— Знаешь, почему Талентина покончила с собой? — спросил я.

— Ты не рассказывал.

Не рассказывал? Да, кажется… вроде только на Сарсанну кричал, когда она пришла после смерти Талентины. А что кричал? Не помню…

Сосредоточился на том, что надо объяснить ситуацию. Слова всплывали из тумана опьянения удивительно легко, будто ждали:

— Мои ухаживания и предложения она приняла под давлением родственников. Даже, я бы сказал, из-за их шантажа. В первую брачную ночь она заплакала и призналась, что любит другого, без него ей не жить, и если я хоть каплю её люблю, то должен отпустить. — К горлу подступала тошнота, я помахал рукой. — Конечно, я был молод и благороден, тоже верил в силу воли и прочие глупости. Считал, что никакой брачный браслет мне не указ, и если я захочу… — Меня захлестнуло отвращением. Как глуп я был тогда! Стискивая губы, я давил ненависть к своей наивности. — А потом начался кошмар. Во снах. Наяву. Мы часами не могли отойти друг от друга. Порой было трудно понять, где сон, где реальность. И в какой-то момент физическое воздействие стало настолько велико, что мы не удержались. Ночью, пока я ещё спал, Талентина осознала, что навеки привязана ко мне и не будет с любимым. Написала прощальную записку и утопилась. Конец истории.

Я выдохнул.

Не так уж страшно оказалось в этом признаться. Хотя завтра я об этом пожалею.

Сильнее опираясь на бар, я вытащил графин с чёрным бальзамом. Убойная вещь, гарантировавшая сон без сновидений. Кажется, я не пил его достаточно давно, чтобы снова использовать.

Хороший же пример подаю. Надо закругляться. Сквозь туман одурения прорвалось воспоминание: я тяну Талентину из воды, её бледное заострившееся лицо, путающиеся в пальцах мокрые волосы…

То же самое может случиться с Леной.

— Я рассказал это, чтобы ты осознал: год ждать не получится. Придумай, как снять браслеты или как вернуть женщин в их мир. Что угодно. — Хотел бы верить, что в этот раз выдержу испытание чарами, но знал, что не справлюсь, и страх замораживал внутренности. — Любой вариант, только не повторение этого всего! Ты меня понял?!

— Да.

— А теперь иди! Отсыпайся! И работай! Ты должен всё исправить!

Лавентин поднялся:

— Да.

Наконец он пошёл к двери. Я приложился к графину, жадно глотая терпкую вязкую уничтожавшую разум жидкость. По нервам пробегал огонь. Желудок сопротивлялся, но я глотал: скорее, скорее, только бы уже рухнуть в забытьё. Но тело сопротивлялось отраве.

Опуская графин, я краем глаза уловил движение. Мерещится?

— Прости, я не хотел, — Лавентин заглядывал в приоткрытую дверь.

Так странно, что от этого непоседливого… чудака зависит моя жизнь.

— Ты никогда не хочешь, — пробормотал я. — Но почему-то всегда делаешь.

Только бы у него получилось снять браслеты или вернуть Лену домой, хоть какое-то решение проблемы.

— Может, всё не так уж и плохо? — заметил Лавентин.

Да, у него всё неплохо, он же не проклят. Он может делать что хочет.

1…4

СЛЕД.ЧАСТЬ

— Мне жена очень нравится, я бы на ней по-настоящему женился, — поделился очевидным Лавентин, словно я не видел, как они на крыльце прощались, как смотрели друг на друга. — А ведь твою тоже браслеты родовые выбирали…

— Лавентин! — так потянуло вдруг признаться в зависти, которую я всегда отрицал.

— Я хотел…

— Это ты можешь жениться на ком хочешь! — Меня лихорадило от негодования: он живёт, как цветок в оранжерее, он ничего, совершенно ничего не понимает в жизни. — А я, если уж вынужден жениться, должен сделать это во благо страны. Мне нужен выгодный брак!

— Жена тебе нужна нормальная, ты один не можешь, — Лавентин закрыл дверь.

— Словно я не знаю, — я швырнул вслед ему графин.

Осколков не видел, всё утопало в лёгкой дымке.

То, что Лена здесь — это моя вина.

Я, ругавший Лавентина за импульсивность и безответственность, сам оказался не лучше.

Протянув руку, вытащил какую-то бутылку и стал пить.

Не хочу умирать. И не хочу, чтобы умерла Лена. Просто жить… Огненная жидкость выжигала внутренности, мысли.

Дом сотряс страшный крик:

— Проснись!

Беспросветная пелена накрыла меня. Я вдруг оказался в коридоре. Под ногами хрустели выбитые стёкла…

…Я на подоконнике, высовывался в окно и что-то кричал вслед уезжавшему кэбу…

…Снова коридор с выбитыми окнами, ветер…

…Передо мной мутно, двоясь, пестрели бутылки бара, я пытался поймать хоть одну, но не чувствовал пальцев…

…Странно видеть, как моя ничего не чувствующая рука вытаскивает пробку из графина…

…Голова запрокинута, в рот течёт что-то холодно-жгучее…

«Надо до дивана дойти», — мелькнула мысль и утонула в темноте.

Голова раскалывалась, но телу странно уютно. Словно я в тёплых объятиях, охвативших меня всего. Ощущение настолько приятное, что страшно шевельнуться и обнаружить, что это сон…

Сознание медленно прояснялось. Это не объятия: я лежал на диване в гостиной, укутанный одеялом до подбородка.

Я под одеялом, которым сам укрыться не мог: до места, где лежат одеяла, я бы не дошёл.

Дом и духи раньше ни за что бы обо мне не позаботились.

Подконтрольный Лене дом позаботился, укрыл, и осознание этого отозвалось в груди пронзительным щемящим чувством благодарности.

Обо мне заботились. Я глубже зарылся в кокон одеяла, обхватил себя руками. Щемящее чувство разрасталось, меня охватила дрожь: обо мне волновались, желали добра. Я весь сжался. Глаза защипало от проступивших слёз. Я уткнулся лицом в подушку и не шевелился, стараясь запомнить это ощущение заботы обо мне.