Глава 13

Следующие несколько дней превратились в сплошное, изматывающее нервное испытание на прочность. Ричард Альдор, казалось, решил искупаться в самой сути нашего учебного процесса, посещая едва ли не все занятия подряд. Он появлялся то в классе Изабель горт Люмерсан, где застывал у стены, словно безмолвная тень аристократичного призрака, наблюдая, как девушки с замиранием сердца отрабатывают сорок второй вид поклона для представления ко двору, то в запыленной обсерватории Торбина, слушая его гулкий, как раскат подземного грома, голос, вещающий о траекториях хвостатых комет и гравитационных аномалиях. Он с холодной дотошностью фиксировал работу каждого преподавателя, и я ловила себя на мысли, что даже наши с ним словесные дуэли о поэзии были невинными цветочками по сравнению с тем леденящим, абсолютным молчанием, что он приносил с собой в другие классы, парализуя и учителей, и учениц.

Он осматривал все — от светлых учебных аудиторий, пахнущих мелом и рвением, до полутемной, пропахшей щелочным мылом прачечной в подвале. Я краем глаза видела, как он бегло, но с хирургической точностью проводил пальцем в безупречной перчатке по резным дубовым карнизам в коридорах, проверяя пыль, как бесшумно заглядывал в чуланы с уборочным инвентарем, оценивая порядок. Он даже посетил святая святых — кухню, вызвав легкую, но заметную панику среди прислуги, и стоял там, молча наблюдая, как найра Агата с поистине вулканическим, но сдерживаемым усилием воли выражением лица помешивает варево в гигантском медном котле, явно считая это вторжение личным оскорблением и кощунством.

А потом он внезапно, без всякого предупреждения, исчез. Словно его и не было.

Утром, выйдя к завтраку, я не обнаружила его за привычным местом за столом. Решив, что он просто задержался, я послала одну из служанок-эльфиек осторожно постучаться в его комнату. Та вернулась через несколько минут с широко раскрытыми, полными недоумения глазами: комната пуста, постель заправлена с армейской аккуратностью, ни единого клочка бумаги, ни одного кожаного чемодана. Горничная-оборотень позже сообщила, что слышала глубокой ночью приглушенный скрип колес и ржание лошадей, но не придала этому значения, решив, что это почтовый курьер.

Я была в полном, оглушительном шоке. Это было так… не по-чиновничьи, так вопиюще нарушало все каноны бюрократического театра. Ни прощальной, итоговой беседы, ни предварительных выводов, ни даже сухой, формальной записки с гербовой печатью на моем столе. Просто — испарился в предрассветном тумане. Словно его бесстрастная фигура была всего лишь миражом, порожденным общим напряжением.

Первой моей реакцией была полнейшая, парализующая растерянность. Что сие означает? Наихудший из знаков? Он увидел все, что хотел, составил уничтожающий отчет, и теперь мое заведение ждет неминуемое и скорое закрытие? Или, наоборот, он остался настолько доволен, что счел дальнейшее присутствие излишней тратой драгоценного столичного времени? Неопределенность повисла в воздухе замка, густая, тягучая и невероятно тревожная, как запах грозы перед ураганом.

Но, если уж быть до конца честной с самой собой, пройдя в свой кабинет и закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, я прислонилась к ней спиной, ощущая холод дерева через ткань платья, и выдохнула с таким глубоким, долгим, дрожащим облегчением, что у меня потемнело в глазах и подкосились ноги. Это было похоже на то, как будто с моих плеч и души сняли тяжеленный, невидимый плащ из свинца, давивший все эти долгие дни. Без этого пристального, сканирующего взгляда, постоянно сверлящего затылок и читающего каждую мысль на лице, дышать и жить оказалось на удивление легко. Воздух, казалось, стал чище и свежее, а осенний свет, лившийся из высоких окон, — ярче и теплее, будто вернулись краски.

И наша общая жизнь, после нескольких дней неестественного, вымученного напряжения, медленно, но верно начала возвращаться в свое привычное, шумное, слегка хаотичное и по-настоящему живое русло. Девушки снова стали громко смеяться и перебрасываться шутками в коридорах, не оглядываясь каждую секунду на дверь с опаской. Изабель горт Люмерсан перестала напоминать натянутую до звона струну, и в ее голосе снова зазвучали привычные, холодные, но уверенные нотки, а Торбин снова утром ворчал у своих звездных карт, бормоча проклятия в адрес небесных светил, а не вступая в ученые споры с высоким гостем. Я же, наконец, могла целиком сосредоточиться на сути своих уроков, на глазах учениц, а не на том, как я выгляжу со стороны в его леденящем поле зрения.

Но в самой глубине души, в самом укромном, рациональном ее уголке, тикал маленький, но неумолимый часовой механизм тревоги. Мы получили передышку. Небольшую, но такую желанную. Но приговор еще не был вынесен. И от этого временное затишье казалось почти зловещим.

Как бы то ни было, следующие несколько дней прошли на удивление спокойно и почти идиллически, словно сама природа, устав от недавних тревог, даровала нам передышку. Мы всем замком, от мала до велика, погрузились в привычную, почти медитативную суету подготовки к долгой и суровой зиме. Воздух насквозь пропах дымом от горящих в кузнечных горнах углей и сладковатым, уютным ароматом пареных кореньев и варенья из поздних ягод — найра Агата и ее неутомимые помощницы денно и нощно заготавливали провизию впрок, превращая кухню в самое сердце этого осеннего муравейника. В подвалы, уже тщательно проветренные и выметенные, аккуратными, внушающими доверие пирамидами сложили мешки с отборным зерном, засмоленные бочки с соленым мясом и бочонки с хрустящей квашеной яртой.

Ученицы, несмотря на свое благородное происхождение, с неожиданным, подлинным энтузиазмом включились в общую работу. Под чутким руководством Петры-горгульи, чьи каменные руки не знали усталости, и двух крепких орчих они помогали слугам утеплять ставни толстыми досками, конопатить щели отточенным мхом и паклей. Эльфийки, чьи тонкие, изящные пальцы оказались невероятно ловкими, плели из засушенных ароматных трав сложные обереги от сквозняков и дурного глаза, которые потом, как диковинные гирлянды, развешивались над каждой дверью и окном. Даже Ингритра-драконица, обычно высокомерная и отстраненная, с азартом сгребала огромными граблями последние пожухлые листья в саду, ее чешуйчатая кожа отливала на холодном осеннем солнце тусклой бронзой. Замок гудел, как растревоженный, но счастливый улей, но это был гул созидательный, наполненный общим делом, дружным трудом и предвкушением долгого, уютного зимнего заточения у горящих каминов.

И перед самым началом зимы, когда первые по-настоящему колючие, предвещающие стужу ветра уже принялись завывать в узких бойницах, Вселенная, казалось, решила, что мы слишком расслабились, и снова сумела удивить — или потрясти — нас до самого основания.

Однажды, рано утром, еще до завтрака, когда в коридорах царила сонная тишина, я только спустилась с главной лестницы, как в громадном, обычно пустынном холле послышался оглушительный, ни на что не похожий шум. Это был не просто гвалт — создавалось полное впечатление, что внутри замка очутилось разъяренное стадо мамонтов или боевых слонов. Грохот, тяжелый топот десятков ног, гулкие, перекрывающие друг друга голоса и оглушительный скрежет волочимых по каменному полу неподъемных тяжестей.

Я замерла на полпути, судорожно ухватившись за резные дубовые перила, и увидела сцену, от которой у меня буквально отвисла челюсть. Массивная входная дверь, способная выдержать осадный таран, была распахнута настежь, и в нее, спотыкаясь, пыхтя и отдавая друг другу отрывистые команды, буквально врывались запыхавшиеся, чужие слуги в походной ливрее. Они тащили, волокли и катили самый разномастный, пестрый багаж: дорожные сундуки с потертыми уголками и чужими гербами, огромные плетеные корзины, туго набитые тюки в грубой холстине, и даже несколько изящных, но покрытых дорожной пылью саквояжей. Все это они с грохотом, не заботясь о сохранности, сваливали в центре холла, образуя быстро растущую, бесформенную гору пожитков, похожую на оползень.

А за ними, переступая через высокий порог с осторожностью, смешанной с нескрываемым любопытством, входили девушки. Их было существ двадцать, не меньше, и они продолжали подтягиваться с улицы. Все — самых разных рас, возрастов и, судя по их одежде и манерам, социальных положений. Я мельком успела заметить юную тролльшу с робким взглядом, прятавшую свои мощные руки в складках простого платья, пару щебечущих, перепуганных девушек-людей в дорожных плащах, и даже одну худющую, как тростинка, представительницу расы крылатых сирен, с перьями в волосах и большими, как у совы, глазами.

И последней, словно капитан, покидающий борт тонущего корабля, переступила порог высокая, величественная дама. Ее осанка была безупречна, спина — прямая, как стрела, а в резких, властных чертах ее лица, несмотря на явную чопорность и строгость, угадывались мощные, почти звериные линии — несомненные признаки крови горных троллей или, возможно, северных орков. Ее платье из темного, почти черного бархата было строгим, без единого украшения, и сидело на ее статной, могучей фигуре с военной выправкой. Она окинула захламленный холл и нашу небольшую группу ошеломленных зрителей властным, оценивающим, как бы сканирующим взглядом охотника, и в наступившей на мгновение гробовой тишине ее низкий, грудной голос прозвучал громко, четко и без тени сомнения:

— Где здесь можно найти начальницу сего заведения? Профессора Анастасию, если мне не изменяет память.

Я стояла на лестнице, изумленно моргая, чувствуя, как кровь отливает от лица, слабо соображая, что, черт возьми, сейчас происходит. Кого еще, во имя всех богов Лантанира, принесло сюда и каким таким ураганным ветром? Если это новые ученицы… то откуда они взялись, словно грибы после дождя? Я ничего не рассылала, ни с кем не договаривалась, мое объявление давно кануло в лету. Это было похоже на самое настоящее, стремительное и безоговорочное вторжение в нашу едва обретенную крепость.