Глава 21

Спала я той ночью отвратительно. Сон был тревожным, прерывистым, наполненным обрывками кошмарных образов, которые к утру рассыпались, оставив после себя лишь тяжелый осадок беспокойства и чувство полной разбитости.

Едва открыв глаза и с трудом сообразив, где нахожусь, я тут же, не вставая с постели, дернула за шелковый шнур звонка. В комнату бесшумно вошла та же служанка, что дежурила накануне.

— Я собираюсь вернуться домой, в свой замок, — прозвучало это скорее как приказ самой себе, хриплый и не слишком уверенный. — Немедленно подготовьте все необходимое.

Служанка опустила взгляд, но ее ответ прозвучал твердо, как заученный приказ:

— Прошу прощения, ваша светлость, но их величества император и императрица желают видеть вас на утренней трапезе. Для вас уже прислали платье.

Она жестом указала на туалетный столик, где на манекене было аккуратно разложено новое платье — на сей раз не бальное, но все равно невероятно дорогое, из тонкой шерсти цвета морской волны, с тончайшей серебряной вышивкой по краям. Оно выглядело одновременно и скромнее, и еще более вызывающе, потому что было явно сшито по моим меркам и прислано с безмолвным приказом: «Ты одна из нас. Веди себя соответственно».

Внутри все сжалось в тугой комок протеста. «Как бы ни так», — яростно подумала я, но вслух ничего не сказала. Силы спорить не было.

Пришлось покорно, как манекен, позволить служанке помочь мне умыться, причесать и заплести волосы в сложную, неудобную прическу. Затем — мучительный процесс облачения в это платье. Каждый шнурок, каждая пуговица казались еще одной цепью, приковывающей меня к этому месту и этой роли. Ткань была мягкой, но на ощупь — чужой. Отражение в зеркале — уставшая, бледная женщина в костюме принцессы — вызывало лишь горькую усмешку. Я чувствовала себя не принцессой, а актрисой, насильно загнанной на сцену в чужой пьесе.

Когда все было готово, я, нехотя, натянуто улыбнувшись служанке, вышла из комнаты и поплелась по бесконечным, сияющим коридорам дворца навстречу своему первому официальному завтраку с «венценосными родственниками». Меня вели на завтрак, как на эшафот. Я ненавидела этот дворец, его чопорность, его жителей и особенно — этих двух драконов, которые с такой легкостью перекраивали мою жизнь, решив, что теперь я — их «детка». Этот завтрак обещал быть самым невыносимым приемом пищи в моей жизни. Каждый шаг отдавался в душе глухим стуком: добро пожаловать в твою новую жизнь, Анастасия. Готовься к осаде.

Небольшая гостиная, куда меня проводили, оказалась на удивление уютной, особенно по сравнению с парадными залами. Здесь чувствовалось, что комнатой живут, а не просто выставляют богатство напоказ. Стены были обиты теплым деревом, на полу лежал толстый ковер, приглушающий шаги, а в камине с потрескиванием горели дрова, наполняя воздух ароматом смолы. За круглым столом из темного дуба сидели только двое — император и императрица. И меня несказанно обрадовало это уединение. Сейчас, когда на меня обрушилась лавина новой, ошеломляющей информации, у меня не было ни сил и ни желания знакомиться с бесконечной вереницей высокопоставленных родственников.

— Доброе утро, Настя, — мягко улыбнулась императрица, едва я перешагнула порог. Ее взгляд, как и вчера, был полон неподдельной заботы. — Рады, что тебе лучше. Садись, раздели с нами трапезу.

Я молча, послушно уселась на подставленный служанкой стул, чувствуя, как напряжение возвращается в плечи.

Стол был сервирован с изящной простотой: тонкий фарфор с позолоченным гербом, серебряные приборы, небольшие вазочки со свежими зимними ягодами. В центре стояли серебряные подносы с теплыми круассанами, тарталетками с грибами, копченой рыбой и воздушным омлетом. Все выглядело аппетитно, но у меня в горле стоял комок.

Несколько минут мы ели в тягостном молчании, нарушаемом лишь звоном ножей о тарелки. Император, Ортандал, внимательно изучал меня поверх бокала с апельсиновым соком.

— Итак, Настя, — наконец заговорила императрица, откладывая вилку. — Мы понимаем, что все это… очень внезапно для тебя. Но нам бы хотелось знать, чем ты хочешь заняться теперь. У тебя есть какие-то планы?

Я отпила глоток воды, чтобы выиграть секунду. Их тон был мягким, но за ним чувствовалась стальная воля существ, привыкших управлять.

— У меня уже есть дело, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Мой институт. Мои ученицы. Я планирую вернуться туда как можно скорее и продолжить работу.

Император слегка нахмурился.

— Институт? — переспросил он, как бы проверяя, правильно ли расслышал. — Ты имеешь в виду тот пансион для девиц в Северной провинции?

— Да, — кивнула я, чувствуя, как внутри все сжимается в ожидании возражений. — Я его основала и руковожу им. Мы даем девушкам, у которых нет иных перспектив, настоящее образование.

Императрица посмотрела на меня с искренним, неподдельным недоумением.

— Но зачем, детка? — спросила она, и в ее голосе не было осуждения, лишь чистая, непонятная мне растерянность. — Тебе больше не нужно трудиться. У тебя теперь есть все. Дворец, состояние, положение. Ты можешь заниматься благотворительностью, покровительствовать искусствам... Но лично преподавать? Воспитывать чужих дочерей? Это же… это не по статусу, милая.

— Именно поэтому я и должна это делать, — выпалила я, сжимая пальцами край скатерти. — Потому что у них ничего нет. Я даю им шанс. Шанс не быть проданной в жены, не стать вечной приживалкой. Шанс стать кем-то самим.

Император и императрица переглянулись. В их глазах я читала не гнев, а полную, абсолютную неспособность понять мою мотивацию. Для них мир делился на тех, кто правит, и тех, кем правят. А я, их внучка, вдруг решила опуститься до уровня тех, кем должны править, и пытаться их чему-то учить.

— Если это делает тебя счастливой… — медленно, взвешивая каждое слово, начал император. — Мы не будем тебе мешать. Но, Настя, подумай. Ты теперь принцесса крови. Твоя жизнь — здесь.

— Моя жизнь, — тихо, но четко сказала я, — это мой институт. Пока хоть одна из моих девочек ждет моего возвращения.

Я отодвинула тарелку с почти нетронутым омлетом. Аппетит полностью пропал. Стало ясно одно: меня не станут силой удерживать. Но пропасть между нашим пониманием мира была шире и глубже, чем любая пропасть в Лантанире.