Глава 8

— Добро пожаловать, найр[1] советник, в наш институт благородных девиц, — я улыбнулась ничего не значащей, отработанной до автоматизма улыбкой радушной хозяйки, которая не должна была выдать ни капли бушующей внутри бури тревоги. — Прошу, пройдемте со мной. Я покажу подготовленную для вас комнату, где вы сможете оставить свои вещи и отдохнуть с дороги. Ученицы сейчас на занятиях, которые идут строго по расписанию. С ними вы сможете познакомиться лично во время вечернего ужина в общем зале.

Мой взгляд на мгновение скользнул мимо его непроницаемого лица, через застекленную дверь вестибюля, к подъезду, где стояла запряженная парой одинаковых гнедых лошадей скромная, но прочная и надежная карета Департамента, лишенная каких-либо излишеств.

Герб Департамента образования Империи был изображен на темной, отполированной до зеркального блеска дверце кареты в виде изящного, но строгого геральдического щита, выполненного в глубоких синих и серебряных тонах, символизирующих мудрость и чистоту помыслов.

Щит был рассеченным. В правой, лазурной части, на фоне цвета ночного неба, был изображен серебряный, искусно свернутый свиток с пурпурной восковой печатью — символ накопленных знаний, учености и законодательной базы образования. Свиток был развернут, словно готовый к изучению или проверке, что в данной ситуации выглядело особенно многозначительно.

Левая часть щита была серебряной, цвета утреннего инея. На ней красовался золотой, пылающий факел, пламя которого было стилизовано под пятиконечную пылающую звезду. Этот символ означал просвещение, тот самый свет разума, который несут учителя своим ученикам, рассеивая тьму невежества.

Щит был увенчан стилизованной золотой имперской короной с пятью видимыми зубцами, что подчеркивало государственный, официальный статус Департамента. По сторонам щит поддерживали два золотых грифона — мифические крылатые стражи сокровищ, в данном случае — хранители знаний и академических стандартов. Они стояли на задних лапах, с гордо поднятыми головами и грозно распахнутыми клювами, олицетворяя бдительность и неприступность.

Внизу, на синей, изогнутой ленте, был начертан девиз Департамента на древнем языке империи, буквы которого были выведены золотой вязью: «Scientia et Ordo» — «Знание и Порядок».

Вся композиция дышала незыблемой официальностью, надежностью и преемственностью. Она ясно давала понять: образование здесь — это не частная инициатива или прихоть, а строгая, глубоко уважаемая и контролируемая государственная система, чьи законы не терпят отступлений. И сейчас один из ее стражей стоял передо мной, и его холодные глаза изучали мою крепость на предмет слабостей.

— Отлично, — кивнул Ричард со слегка отстраненным, почти скучающим видом человека, видавшего за свою карьеру тысячи подобных заведений — от столичных лицеев до провинциальных пансионов, и уже заранее составившего о них некое мнение. — Буду рад освежиться после долгой и пыльной дороги. Мои вещи остались в карете. Будьте так добры, распорядитесь, чтобы прислуга их забрала и доставила в мои апартаменты.

— Непременно, — ровно ответила я, сделав едва заметный, но четкий жест рукой в сторону замершей в тени арки эльфийки-служанки. Та, не проронив ни звука, бесшумно скользнула к выходу, словно тень.

Я двинулась к широкой, устланной выцветшим ковром дубовой лестнице, ведущей на верхние этажи. Каждый мой шаг отдавался в висках напряженным, гулким стуком, заглушающим все остальные звуки. Я шла, выпрямив спину до струны и отчаянно надеясь, что на моем лице застыла лишь вежливая, нейтральная маска, не выдающая ни намека на то смятение, которое клокотало у меня внутри, словно разъяренный, загнанный в угол зверь в тесной клетке. Мои ладони, спрятанные в складках платья, были холодными и влажными. Я с болезненной остротой чувствовала каждый свой вздох, каждый отдельный звук наших шагов — моих, четких и отмеренных, и его, негромких, но неумолимых, как тиканье часов.

Шаг, второй, третий… Лестница, по которой я обычно взбегала за две минуты, не задумываясь, сегодня казалась бесконечной, подобной пути к эшафоту. Каждая ступенька, каждый поворот балюстрады были испытанием на прочность. Я была бесконечно благодарна в тот момент, что Ричард шел молча, не задавая никаких, даже самых нейтральных вопросов. В данную минуту я была абсолютно не способна поддерживать сколь-либо осмысленный, связный разговор. Мозг, обычно острый и быстрый, отказывался генерировать что-либо, кроме хаотичных, панических мыслей, кружащихся вихрем.

Ведь от результатов этой проверки зависело абсолютно все. Не только будущее института — его финансы, репутация, право на существование, — но и судьбы моих девочек, которые только-только начали обретать здесь почву под ногами, учиться доверять и верить в себя. И, конечно, моя собственная судьба. Возвращаться мне было некуда. Провал означал бы не просто закрытие очередного проекта — это означало бы крах всей моей новой, с таким трудом выстраданной жизни в этом мире, крах всех надежд и перспектив, возврат в бездну одиночества и неприкаянности.

Я чувствовала его взгляд у себя за спиной, между лопаток, словно прицел. Взгляд человека, обладающего безраздельной властью выносить вердикт. Холодный, аналитический, ничего не упускающий, сканирующий каждую деталь — от пылинки на перилах до малейшей складки на моем платье. И каждый мой шаг по этой бесконечной лестнице был шагом по острию бритвенно-острого ножа, где одно неверное движение — проявленная слабость, запинка, нервный вздох — могло стать роковым.

Наконец, мы дошли до нужной комнаты в другом, более тихом и удаленном крыле замка, подальше от шумных спален учениц и учебных аудиторий. Дверь в гостевые апартаменты была дубовой, массивной, с тяжелой железной ручкой. Я с усилием повернула ее и распахнула, показывая интерьер — скромный, но достойный: кровать с темным балдахином, простой письменный стол у окна, керамический умывальник с медным кувшином, на столе — свеча в подсвечнике и стопка чистой бумаги.

— Здесь вы сможете отдохнуть. Если что-то понадобится, просто потяните за этот шнур, — я указала на толстый шелковый шнурок цвета старого золота, свисавший у изголовья кровати. — Горничная появится мгновенно.

Мы обменялись сухими, церемонными поклонами — до ужина. Я повернулась и пошла прочь, ощущая его пристальный, оценивающий взгляд на своей спине, буквально прожигающий ткань платья. Он не отрывался от меня, кажется, до самого поворота в коридоре, и даже за ним я все еще чувствовала ледяное прикосновение тех серебряных глаз.

Вернувшись в свой кабинет, я с усилием заставила себя снова погрузиться в план лекции по стихосложению эльфов. Но аккуратные строки конспекта расплывались перед глазами, превращаясь в неразборчивую паутину. Вместо изящных схем рифмовки и символики лунных кланов я видела лишь холодные, стального цвета глаза советника, его безупречную осанку и тот пронизывающий взгляд, который, казалось, видел все мои тайные страхи. Мой конспект плавно и незаметно перерос в беспорядочные, нервные каракули на полях — пометки о том, что нужно срочно проверить запасы в кладовых, не осталось ли мышей в муке, напомнить девочкам о строжайших правилах поведения при проверяющем, переписать финансовый отчет набело, пересчитав каждую медную монету.

Чем занимался проверяющий все это время, пока я сидела в своем кабинете, я понятия не имела. Но интуиция, обостренная годами академических интриг и бесчисленных комиссий на Земле, ясно и неумолимо подсказывала, что он вряд ли безмятежно отдыхал на своей кровати под балдахином. Скорее всего, он уже начал свой негласный, независимый осмотр. Без моего сопровождения и, следовательно, без моего контроля. Он наверняка уже вышагивал по тихим коридорам, заглядывал в пустые, прохладные классы, оценивал белизну скатертей в столовой, чистоту каминов и прислушивался к доносящимся из-за закрытых дверей отголоскам уроков — к ровному голосу Изабель, объясняющей тонкости поклона, или к гулкому басу Торбина, вещающего о звездах. Он искал изъяны. Трещины в фасаде. И я знала, что он их найдет — идеального не бывает никогда.

Мысль о его путешествии сюда не давала мне покоя, навязчиво крутясь в голове. Местная знать, особенно столичная, давно уже предпочитала не трястись неделями в каретах по разбитым дорогам, а путешествовать с помощью магических порталов. Мгновенное перемещение из точки «А» в точку «Б» было дорогой, но обыденной практикой для тех, кто обладал связями, статусом или кошельком, чтобы оплатить такую услугу. В Имперском Департаменте, этом оплоте бюрократии и власти, служили в основном знатные и состоятельные существа, для которых время — самый ценный ресурс. Так что я почти не сомневалась: советник Альдор, скорее всего, открыл портал прямиком в ближайший к нам крупный город — Орсанар, административный центр провинции, расположенный в трехстах километрах отсюда. А уж оттуда, чтобы соблюсти формальности и, возможно, собрать предварительные, неофициальные справки о нашем захолустном институте, пересел в казенную карету.

И вот эти последние три-три с половиной часа по нашим убитым, грунтовым дорогам, петляющим между холмами и чащобами… Да, это было то еще «удовольствие». Даже самая роскошная, на хороших рессорах карета не спасала от ухабов и колдобин, превращавших любую поездку в настоящее испытание для позвоночника и нервов. Пыль, тряска, бесконечные подпрыгивания… Но, в любом случае, я сильно сомневалась, что этот ухоженный, с иголочки одетый, пахнущий дорогим мылом и свежим бельем столичный чиновник проделал бы весь путь прямиком из столицы Империи — несколько дней, а то и неделю в пути — в карете, в обществе курьеров и торговцев. Нет, он явно сэкономил время и силы с помощью портала. И эта, казалось бы, незначительная деталь лишь подчеркивала его высокий статус, прагматизм и эффективность. Он приехал сюда не в познавательное путешествие и не для галочки, а с конкретной, деловой, целенаправленной миссией. И это осознание заставляло меня нервничать еще сильнее, сжимая горло ледяными пальцами. Его визит был не случайной рутинной проверкой, а целенаправленной, скоординированной акцией. Оставалось выяснить — какой именно. Чей это был заказ. И какую цену мне придется за него заплатить.