Глава 9

К ужину я вышла, окончательно себя накрутив до состояния взведенной курковой пружины в дорогих часах. Каждое движение давалось с огромным усилием воли — улыбка, застывшая на лице, казалась натянутой, неживой маской, а мое лучшее темно-синее платье, обычно сидевшее безупречно, внезапно стало невыносимо тесным под мышками и давило на горловину, словно удавка. По этикету, в заведениях подобного типа все преподаватели должны были трапезничать за одним столом с главой учебного заведения, дабы демонстрировать единство и дисциплину. Но звездочет Торбин, вечный затворник, предпочитал ужинать в своей обсерватории, заедая хлебом с сыром сложные астрономические выкладки, а мадемуазель горт Люмерсан — в своей аскетичной комнате, ссылаясь на «деликатную конституцию и необходимость соблюдать диету». И потому в огромном, гулком, пропитанном запахом старого воска и жареного мяса обеденном зале, за длинным, накрытым белоснежной скатертью столом, способным уместить два десятка существ разных рас и размеров, меня поджидал только он — советник Альдор.

Он уже сидел справа от моего места во главе стола, в позе полного спокойствия, его пальцы были сложены перед собой. При моем появлении он медленно, без суеты, поднялся, отодвинув тяжелый стул с тихим скрипом. Мы церемонно, с ледяной, отполированной до блеска вежливостью раскланялись, как два дуэлянта перед поединком. Я скользнула на свой стул, ощущая, как его высокая, резная спинка давит на лопатки, лишая возможности расслабиться хоть на миг.

Служанка-оборотница, стараясь не смотреть на гостя, начала бесшумно подавать ужин. Сегодня это было ароматное рагу из местной дичи с кореньями и лесными травами, поданное в глубоких, еще дымящихся глиняных горшочках, свежий, с хрустящей корочкой хлеб и легкое игристое вино из соседней долины, поблескивавшее в хрустальных бокалах. Аромат был божественным, слышен был даже за моим местом, но для меня он словно не существовал, перекрытый комом тревоги в горле.

Несколько долгих, тягучих минут мы ели в абсолютном, давящем молчании, нарушаемом лишь потрескиванием поленьев в камине. Звук моего ножа и вилки, соприкасающихся с фаянсовой тарелкой, казался мне оглушительно громким, подобным ударам молота о наковальню. Я делала маленькие, аккуратные, почти микроскопические кусочки, едва пережевывая их и с трудом проглатывая — пища вставала в горле мертвым, безвкусным комом. Советник же, напротив, ел с видом истинного знатока, смакуя каждую ложку, его движения были плавными, выверенными до миллиметра и невероятно спокойными. Он не спешил, его взгляд был рассеянно устремлен куда-то в пространство над моим плечом, будто он обдумывал что-то глубоко постороннее — погоду, архитектуру сводов или ход звезд. Эта его обманчивая, хищная расслабленность, этот покой кошки, притворяющейся спящей у норы мыши, еще сильнее сковывала и напрягала меня, заставляя каждый нерв звенеть, как струна.

Запивая рагу глотком прохладного игристого, советник, наконец, нарушил гнетущую тишину, повисшую между нами, как плотный занавес. Его голос прозвучал ровно, без единой эмоциональной ноты, словно он комментировал погоду за окном или читал сухой отчет.

— Я успел немного прогуляться по замку перед ужином, найра. Надо сказать, у вас здесь и чисто, и тихо. Чувствуется… рука хорошего управляющего. Порядок.

Он сделал небольшой, размеренный глоток, его длинные, ухоженные пальцы изящно и уверенно обхватили тонкую хрустальную ножку бокала. Эти слова, по форме похожие на комплимент, прозвучали для моего обостренного слуха как первый, пробный, пристрелочный выстрел, цель которого — проверить мою реакцию. Я заставила мышцы лица сложиться в улыбку, надеясь, что это не выглядело как нервный оскал.

— Благодарю вас, найр советник. Мы стараемся изо всех сил поддерживать достойные условия для плодотворной учебы. Тишина и порядок — не роскошь, а необходимость для концентрации молодых умов.

— Несомненно, — он кивнул, его взгляд, холодный и быстрый, как скользящая по льду сталь, скользнул по моему лицу, выискивая малейшую трещину в моем спокойствии, проверяя искренность моих слов. — Особенно впечатляет ваше книгохранилище. Некоторые фолианты, признаюсь, я не ожидал увидеть в столь… отдаленном от центров цивилизации месте.

Мое сердце пропустило удар, замерло, а затем заколотилось с удвоенной силой. Он уже был в книгохранилище. Без меня. И уже нашел повод для первого, пока еще завуалированного вежливостью, укола. Намек на то, что такое собрание книг не по статусу маленькому провинциальному институту.

Я почувствовала, как к горлу подступает знакомая волна легкой паники, но годы защиты диссертаций и отстаивания своих проектов перед самыми придирчивыми комиссиями научили меня главному — никогда, ни при каких обстоятельствах, не оправдываться и не показывать слабину.

— Образовательный процесс требует серьезной и разносторонней базы, найр советник, — парировала я, делая вид, что совершенно не заметила скрытого подтекста его слов, и отрезая себе еще один крошечный кусочек мяса. — Я глубоко убеждена, что глубина и качество знаний не должны напрямую зависеть от географического положения учебного заведения. Доступ к великим мыслям должен быть везде, где есть те, кто хочет их постичь.

Ричард слегка, почти незаметно наклонил голову, и в глубине его серебряных, как отполированное старое серебро, глаз мелькнула краткая, но отчетливая искорка интереса, словно ученый, обнаруживший неожиданный образец. Он отпил еще глоток игристого и мягко, почти небрежно, словно между делом, задал следующий вопрос, который, я интуитивно знала, был тем самым, ключевым, ради которого, возможно, все и затевалось.

— Признаться, меня с самого начала заинтересовала сама концепция вашего… института. Почему именно девушки? И почему, если уж на то пошло, вы фокусируетесь на воспитанницах из семей, скажем так, не самых успешных и влиятельных? В империи, слава богам, хватает превосходных школ и пансионов для юных аристократок из лучших домов.

Вот он. Главный вызов. Суть всего моего предприятия, поставленная под сомнение. Я медленно, с подчеркнутой аккуратностью отложила вилку и нож на край тарелки, собираясь с мыслями, чувствуя, как вся кровь приливает к лицу. Пришло время говорить не как осторожная, оправдывающаяся хозяйка заведения, а как педагог, отстаивающий свою философию.

— Потому что потенциал этих девушек, найр советник, их врожденные способности и острый ум, систематически и повсеместно недооцениваются и игнорируются, — начала я, и мой голос прозвучал тверже, чем я ожидала. — В традиционном обществе их учат лишь тому, как быть приятным украшением гостиной, предметом обмена в династических браках или тихой, незаметной пристанью для будущего мужа. Их собственный ум, их воля, их уникальная способность мыслить и анализировать — все это считается ненужным, даже опасным излишеством.

Я посмотрела ему прямо в глаза, через мерцающее пламя свечи, вкладывая в свои слова всю страсть и убежденность, накопленную за годы преподавания на Земле и отточенную здесь, в Лантанире.

— Я же считаю, что настоящее образование — это не привилегия для избранных по праву рождения, а фундаментальное право каждого разумного существа. И это — самая выгодная инвестиция в будущее всего нашего общества. Образованная женщина — это не просто хорошая, покорная жена. Это — мудрая мать, способная воспитать мыслящих, критически настроенных детей. Это — грамотная управленец, если ей по воле судьбы достанутся семейные земли или бизнес. Это, в конце концов, полноценная личность, которая может внести свой уникальный вклад в науку, искусство, ремесла или экономику, а не просто просуществовать всю жизнь в тени других. Я даю им инструменты — знания, критическое мышление, уверенность в своих силах. А как они распорядятся этими инструментами — решать уже им. Но, поверьте мне, наш мир от этого станет только богаче, сложнее и устойчивее.

Я сделала небольшую, но выразительную паузу, дав ему переварить мои слова, давая им повиснуть в тихом, наполненном тенями зале. Ричард слушал меня с неподдельным, хищным вниманием, его лицо оставалось непроницаемой маской, но в напряжении его пальцев, лежавших на столе, я читала интерес. Он медленно отрезал аккуратный, идеальный кусок хлеба.

— Благородная и, несомненно, возвышенная цель, — произнес он наконец, и в его бархатном, ровном голосе я с абсолютной ясностью уловила легкую, но безошибочную нотку насмешки, холодной иронии человека, видавшего множество благих порывов, разбившихся о суровые скалы реальности. — Но не слишком ли она… идеалистична для нашего прагматичного мира? Вы и вправду верите, что можете изменить вековые, устоявшиеся традиции одного лишь силой слова, пергамента и таблицы умножения?

— Вековые устои, найр советник, меняются именно так, — парировала я, чувствуя, как внутри закипает праведный гнев, придавая моим словам жар и резкость. — Не громом сражений и не указами, спущенными сверху, а тихой, методичной, ежедневной работой снизу. Один урок за другим. Одна просвещенная умница за другой. И начинать такие изменения надо не с вершин общества, которые слишком закоснели в своих привилегиях, а с его основ. С тех, кому нечего терять, кроме цепей предрассудков, и кто по-настоящему, всеми фибрами души, жаждет перемен.

На его тонких, сжатых губах промелькнула едва заметная, кривая улыбка. Было совершенно невозможно понять, одобряет ли он мою позицию, считает ли ее трогательно-наивной или откровенно смешной.

— Интересная, без сомнения, философия, профессор. Что ж, завтра в ходе инспекции я смогу воочию оценить первые плоды вашего… тихого образовательного метода. На уроках.

Эти слова, произнесенные все с той же ледяной вежливостью, прозвучали как четкое, звенящее окончание раунда. Мы вернулись к еде, но атмосфера за столом кардинально изменилась. Теперь это была уже не просто рутинная проверка соответствия стандартам. Это было полноценное идеологическое противостояние, и ставка в нем была выше, чем я могла предположить.