Глава 6. Дорога дальняя, казённый дом

За мной пришли на следующий день после моего дня рождения. По документам, выданным мне здесь, мне исполнилось 26 лет. И вот 10го мая у ворот остановился автомобиль и двое в форме НКВД в сопровождении Николая вошли в дом.

— Здравствуйте, товарищ Шершнёв, — поздоровался старший из вошедших, — Вам необходимо поехать с нами. Собирайтесь.

На мой немой вопрос ответил Николай.

— Тебя, Михаил, вызывают в Москву.

Стоящая рядом Татьяна всхлипнула.

— Успокойся, моя хорошая, — я обнял супругу, — Так и должно было быть. Надеюсь я скоро заберу тебя к себе в Москву. Это же не арест, я надеюсь.

Последнее слово я чуть слышно буркнул себе под нос, но всё же был услышан.

— Не беспокойтесь, товарищ Шершнёв, это не арест. С вами хочет лично познакомиться товарищ Берия. И у нас приказ вывезти отсюда образцы техники и всю документацию. Вы должны решить, сколько вагонов для этого потребуется, а товарищ Сазонов обеспечит охрану для сопровождение груза в пути до Уфы.

Ну хорошо хоть товарищ, а не гражданин. Это хоть немного успокаивает, а там как кривая вывезет. Собраться мне не долго. Проводив Чкалова в Москву я сразу занялся разборкой и упаковыванием в транспортировочные ящики, изготовленные всё в той же артели, двух наших вертолётов и подготовкой всей документации. Так что на сегодняшний день осталось только погрузить всё на два узкоколейных вагона и в путь.

Спустя сутки наш маленький состав, состоящий из двух крытых вагонов и одного вагон-салона, без лишних разговоров экспроприированного у директора металлургического завода, медленно тронулся от станции Нура, оставляя позади то и дело вытирающую слёзы платком Татьяну. Наш путь лежал до станции Запрудовка (г. Катав-Ивановск), где предстояло загрузиться уже в вагоны широкой колеи и далее ехать без пересадок до самой Москвы. Целый день наш маленький состав кружил по горным серпантинам, проезжая красивейшие места, по сравнению с которыми любая Швейцария покажется унылым и серым захолустьем. В Запрудовке перегрузили груз в один багажный вагон широкой колей, где разместились втроём в небольшом купе. Ещё трое сазоновских парней расположились непосредственно с грузом, поочерёдно неся караул в тамбуре.

Так доехали до Уфы, где сменилась охрана груза и после недолгой стоянки продолжили путь. Если честно, то я думал, что в Москву меня доставят самолётом, но, видимо, не такая я уж и большая шишка, так что обойдусь и железнодорожным транспортом. Следующие двое суток прошли под аккомпанемент перестука колёс. Ехать с молчаливыми попутчиками было, мягко говоря, скучновато. Их ведомственная пренадлежность явно не располагала к пустой дорожной болтовне. Поэтому я какое-то время рассматривал проплывающие за окном пейзажи, а потом просто завалился спать, просыпаясь лишь на приём пищи, благо съестным в дорогу меня Таня обеспечила так, что хоть в Магадан езжай (тьфу-тьфу). Вот что-что, а спать в поездах я мог и любил. В своё время довелось покататься по командировкам по необъятным просторам России-матушки и ближнего зарубежья.

В Москву приехали после обеда, когда майское солнце вовсю грело уставшую от морозов землю своими лучами. Вагон загнали в какой-то тупик, где меня встречал улыбающийся Чкалов, приехавший на чёрном "Паккарде". Вот тут напряжение, буквально державшее меня за горло эту пару дней дней, сошло на нет. Уж Валеру точно не пошлют меня арестовывать. Чкалов крепко пожал мне руку, сопровождавшим лишь сдержанно кивнул, и сказал;

— Поехали, Лаврентий Павлович ждёт тебя. Теперь всё будет по другому, — думаю лишь мы с ним поняли весь смысл последней фразы.

И вот я стою перед дверью кабинета, за которой меня ждёт один из самых могущественных людей Советского Союза. И выйти отсюда я могу в любом качестве, вплоть до зэка.

— Откуда у вас эти сведения? — Хозяин кабинета кивнул на лежащую перед ним знакомую мне папку. Вот так, ни здрасти тебе, не предложения присесть. Хотя именно "присесть" в этом кабинете можно конкретно и на долго. Взгляд за стёклами пенсне, казалось, просвечивал насквозь не хуже рентгена. Странно, но именно в этот самый момент меня охватило чувство спокойствия и уверенности. Наверное я всё же ещё не совсем до конца ассоциировал себя с этим временем, хотя и прожил здесь почти год, и тот же Берия, сидящий напротив меня, был в моём понимании давно умершим персонажем.

— Японцы начали боевые действия на Халхин-Голе? — вопросом на вопрос ответил я.

— Начали, — бросил Берия, — и именно так, как вы здесь изложили. И я повторяю свой вопрос, откуда у вас эти сведения?

— Наверное отсюда, — я постучал пальцем себе по виску.

— Предсказатель? — спросил Берия тоном, будто выплюнул это слово.

— Предсказатель видит будущее, а я вспоминаю прошлое. Вам же товарищ Чкалов должен был рассказать обо мне.

— Он рассказал, но я ему не до конца поверил. Да и сейчас ни ему, ни вам я не верю. Всё это может быть тонко спланированной провокацией. Ведь у вас нет никаких материальных доказательств, кроме ваших слов.

— Спланировать можно многое, но нельзя спланировать землетрясение, о котором я писал. Но до него ждать ещё достаточно долго, а вот кто сможет спланировать наши и японские потери в самолётах, которые будут в период с 22 по 24-е мая? За два дня боёв наш авиаполк потеряет 15 истребителей, сбив при этом один японский. К сожалению наши лётчики недооценивают японские армейские истребители Ki-27, ошибочно считая их устаревшими.

— Мы проверим эту информацию, тем более что до этих событий осталась всего неделя, — Берия несколько смягчился, а вы пока погостите здесь и, может быть, что-нибуть ещё вспомните, — последнее слово он произнёс с некоторым сарказмом.

— Я постараюсь вспомнить как можно больше. Запишу это и передам вам для ознакомления, — я сделал вид, что не заметил сарказма в голосе Берии. А что касается материальных доказательств, то я могу лишь предъявить свои часы, которые были на мне в момент переноса сюда. Покажите их специалистам и пусть они установят, хотя бы приблизительно, когда эти часы были изготовлены. И, я надеюсь, часы мне впоследствии вернут. Они дороги мне как память и как подарок на юбилей, — с этими словами я отстегнул браслет и положил часы на стол.

Разместили меня даже с комфортом, правда в том же здании на Лубянке. Оказывается здесь было что-то вроде гостиницы. Довольно просторная комната, туалет, ванная комната и вполне приличная спальня. Всё обставлено мебелью даже со вкусом, так что жить можно. Вот только выходить мне из комнаты не рекомендовали. Я попросил бумагу и писчие принадлежности. Всё доставили буквально молниеносно. Бумагу, кстати, принесли отличного качества, белоснежную. Поинтересовались, не нужна ли мне печатная машинка. Подумав, отказался. Ну её нафиг. Ещё в Белорецке как-то попробовал печатать на такой, так все пальцы отбил с непривычки. Это вам не клавиатура компьютера, так что писать буду от руки, благо перьевой ручкой пользоваться в конце концов научился. Ещё принесли с десяток уже заточенных карандашей и линейку, а вот нож для заточки не принесли. Видимо не положено здесь иметь постояльцам остро заточенные предметы. Я только хмыкнул на это. Едва я сел за стол и положил перед собой девственно чистый лист, как раздался стук в дверь. В мой "номер", толкая перед собой никелированную тележечку с судочками, тарелками и небольшим чайничком, вошла миловидная девушка в белоснежном передничке и накрахмаленном чепчике.

— Добрый день! — милое создание лучезарно улыбнулось, — Ваш обед.

Не успел я и слова в ответ произнести, как стоящий посередине комнаты стол был накрыт. Надо сказать, что пахло от выставленных на нём блюд просто одуряюще. И хотя есть особо не хотелось, но от этих ароматов слюна сама собой начала выделяться просто в немыслимых количествах.

— Приятного аппетита! — всё так же улыбаясь проворковала фея местного общепита (хотя на 150 % уверен, что у этой феи есть специальное звание НКВД), — Как покушаете, оставьте всё на столе, я заберу, — сказав это девушка буквально испарилась.

Ну что сказать, кормят здесь, в "Госужасе"*, вполне даже не плохо. Сам не заметил, как опустошил все тарелки. Пришло время и поработать.

(* В здании НКВД, а позднее КГБ на Лубянке до революции размещалась компания «Страховое общество Россия». После революции, когда в 1919 году здание занял Особый отдел Московской ЧК, остряки название немного перефразировали).

Удивительно, но следующие две недели меня не трогали. Я смог изложить на бумаге всё, что смог вспомнить о ходе и результатах войны с Финляндией, о присоединении Прибалтики. Конечно же особое место уделил началу Великой Отечественной войны. Написал о не исполненных директивах, о преступных приказах, о героизме защитников Брестской крепости и пограничников. Прекрасно понимая, что скорее всего наживу себе, мягко говоря, недоброжелателя в лице того же Берии, достаточно подробно описал отступление Красной армии до стен Москвы, блокаду Лениграда. Ох, как я в эти дни благодарил форумы альтернативной истории, на которых до потемнения в глазах спорили о ходе тех или иных военных операций в годы войны, анализировали просчёты, строили предположения. А ещё там были любители "строить" альтернативную военную технику. Да и я этим грешил, было дело. И всё это я переносил на бумагу. Эскизы и рисунки бронетехники на основе выпускаемых сейчас танков серии БТ, Т-28, Т-26. Вместо громоздкого КВ-2 что-то напоминающее "объект 268". Лёгкие САУ, РСЗО* и БТР на основе шасси так и не пошедшего в серию четырёхосного грузовика ЯГ-12. Ну и, конечно, мои любимые вертолёты.

(* РСЗО- реактивная система залпового огня)

А ещё я попросил принести мне карту СССР, на которой отметил примерные районы, в которых в будущем найдут большие запасы нефти и газа. В том же Нижневартовске довелось побывать пару раз, а там до Самотлорского месторождения, что называется, рукой подать, а откроют его, если мне не изменяет память, только в середине 60-х годов. В моей родной Башкирии нефть добывают с начала 30-х годов, но пока не открыто ещё Туймазинское и Чекмагушевское месторождение нефти. А ведь есть и ещё месторождения, о которых я просто не помню. Не помнил я и координат города Мирный, где было открыто месторождение алмазов. Примерно на карте очертил район и написал пояснение "алмазы". В эти минуты мне хотелось буквально расцеловать свою учительницу по географии, которая заставляла нас, оболтусов, чертить контурные карты, отмечать на них полезные ископаемые и перечерчивать раз за разом, если находила неточности.

Раз в день под вечер в мой "номер" заходил молчаливый сотрудник НКВД и забирал написанное мной. И не просто так забирал, а ставил на стол что-то вроде металлического кейса с замком и выходил за дверь. Я открывал кейс (буду так называть, потому что мне привычнее) своим ключом, перекладывал туда написанное мной за день, закрывал замок и передавал с рук на руки ожидавшему за дверью сотруднику. Так мы договорились с Берией. Второй ключ был у него.

И вот спустя две недели моего достаточно комфортного заточения и дверь вошёл сам глава НКВД. Он оглядел мои хоромы и произнёс;

— А не плохо вы устроились, товарищ Шершнёв. Можно сказать номер люкс в гостинице с полным пансионом и всё это за государственный счёт. Тоже, что ли, попросить, чтобы так же закрыли хотя бы на пару дней и не тревожили, — Берия рассмеялся своей шутке.

Я же сидел в пол оборота к нему, ожидая, что будет дальше. Вставать я и не подумал. Уже одно то, что Берия сам пришёл и обратился ко мне "товарищ", а не "гражданин" говорило о многом. Похоже он мне поверил. Берия тем временем резко прекратил смеяться и обратился ко мне;

— Собирайтесь, Михаил Андреевич. Поедем знакомиться кое с кем.

У меня невольно перехватило дыхание. Похоже я знаю кто это такой, этот самый "кое кто".

Кабинет Сталина почти не отличался от того, как его показывали в фильмах. Сам хозяин кабинета сидел за рабочим столом и с интересом рассматривал меня. Я выступил на пол шага впереди зашедшего со мной Берии и произнёс;

— Здравствуйте, товарищ Сталин, — голос слегка дрогнул от волнения. Всё же, что бы там ни писали либералы в будущем, передо мной была ЛИЧНОСТЬ.

— Здравствуйте, товарищ Шершнёв, — Сталин заметил моё волнение и слегка усмехнулся, — Проходите, присаживайтесь. И не надо бояться товарища Сталина. Товарищ Сталин не такой уж и страшный.

Я сел за стол, а Сталин с Берией расположились напротив.

— Так вот вы какой, пришелец из будущего, — Сталин пристально смотрел на меня.

— Выходит мне поверили?

— Слишком много совпадений с вашими предсказаниями, — Сталин встал и прошёл к своему рабочему столу. Вернулся он с какой-то папкой, которую положил передо мной, — Это доклад о действиях наших ВВС на Халхин-Голе и о потерях сторон. Всё, что вы написали, полностью подтвердилось. А это, — Сталин протянул несколько листов с машинописным текстом, — заключение экспертов по вашим часам. На некоторых деталях удалось обнаружить маркировку, которая указывала на дату изготовления. Кроме того некоторые технические решения оказались нашим экспертам, а это очень компетентные люди, совершенно неизвестны. Да, кстати, вот ваши часы, в целости и сохранности. Единственное, что заменили, это заднюю крышку с гравировкой. Ваша родная теперь находится с спецхранилище, как важный артефакт.

Я застегнул на руке браслет с часами. Сразу стало как-то спокойнее. Всё же, как ни как, родная вещь, пришедшая со мной из другого времени.

— Ну а теперь расскажите о себе, товарищ Шершнёв. Кто вы и откуда, — Сталин раскурил свою знаменитую трубку и приготовился слушать.

— Я, Шершнёв Михаил Андреевич, родился в городе Белорецке в 1970ом году. Там же окончил 10 классов школы, отслужил в армии два года в частях Комитета Государственной безопасности по охране особо важных объектов. После армии поступил в Магнитогорский Государственный Технический Университет, который через 5 лет окончил по специальности "Машины и технологии обработки металлов давлением". Так что я дипломированный инженер и, заодно, капитан запаса. В университете была военная кафедра, да и позднее несколько раз отправляли на военные сборы, где и получил офицерское звание.

— Офицерское? — вскинулся Берия.

— Да, именно так, — ответил я, — В 1943ем году, в самый разгар войны, были вновь введены погоны, командиры стали офицерами, а бойцы солдатами.

— Об этом мы ещё поговорим, — Сталин слегка взмахнул рукой с трубкой, — Продолжайте, товарищ Шершнёв. Расскажите, как вы оказались в нашем времени.

— Это мне и самому непонятно, товарищ Сталин. Сидели на лодочной станции, которую в нашем времени превратили в кафе-шашлычную, отмечали юбилей коллеги. Я перебрал спиртного и решил идти домой. Сам не помню как ночью оказался возле городского пляжа и решил искупаться. Отплыл от берега где меня накрыло каким-то туманом и я потерял ориентировку. Долго плавал в тумане, пока не начал тонуть. Уже погрузившись под воду почувствовал сильную боль во всём теле и какой-то гул и вибрацию в толще воды. Собрался с силами и рванул к поверхности, где ударился головой о понтон и потерял сознание. Очнулся уже в этом времени. Меня спас сторож лодочной станции, который приютил у себя и сообщил обо мне своему племяннику, сотруднику НКВД, — я перевёл дух, — Ну а потом был арест. Нас, сторожа, его племянника и меня, повезли расстреливать, но вмешалась опер группа из Уфы, приехавшая арестовывать начальника районного управления НКВД. В итоге в самый последний момент нас успели спасти.

— Кто ещё знает о вашем, скажем так, не местном происхождении? — спросил Сталин.

— Кроме вас знают ещё тот самый сторож, в прошлом командир ЧОНа, его племянник, на сегодняшний день являющийся исполняющим обязанности начальника управления НКВД и племянница сторожа, а заодно моя жена. Да, ещё в курсе моего происхождения Чкалов. Но он знает не всё. О развале Союза я ему не рассказывал. Получается, что вместе с вами всего шесть человек.

— Ты посмотри, уже и жениться успел, — произнёс Сталин одобрительно, — А почему вы решили открыться именно этим людям?

— Николай Александрович Сазонов, это племянник сторожа и сотрудник НКВД, в моём будущем фактически заменил мне родителей и воспитывал меня. Ему я солгать просто морально не имел права. При этом разговоре присутствовал его дядя, сторож лодочной станции и его сестра Татьяна, которая через некоторое время стала моей женой. Чкалов же должен был погибнуть в декабре 38го года в авиакатастрофе. Я решил спасти ему жизнь и написал письмо с предупреждением. Авария всё же произошла, но он выжил, хотя и получил серьёзную травму головы. Я пригласил Чкалова приехать в Белорецк, где его вылечила моя родственница. Ну и в ходе разговора рассказал ему кто я и откуда. Он нужен был мне для того, чтобы донести информацию до вас.

— Ну что же, — Сталин затянулся трубкой и выпустил клуб ароматного табачного дыма, — у вас получилось с доставкой информации. Скажите, а не может ли, по вашему мнению, произойти так, что ещё кто-нибуть из ваших современников окажется в нашем времени?

— Я думал об этом и считаю, что раз такое произошло со мной, то могут быть и другие подобные случаи, — в горле довольно изрядно пересохло и я поискал глазами графин с водой. Видимо мой взгляд был слишком уж красноречив. Сталин встал, дошёл до не высокого столика, взял с него сифон и стакан и поставил всё это передо мной. Поблагодарив хозяина кабинета я налил и залпом выпил стакан газированной воды.

— Что ж, об этом тоже нужно подумать. Займись этим, Лаврентий, — Сталин ткнул трубкой в сторону сидящего Берии, на что тот молча кивнул и сделал запись в свой блокнот, — С вашим прошлым мы разобрались. Теперь расскажите, что ждёт нас в будущем.

Весь рассказ занял более двух часов. Я рассказывал, не пытаясь смягчить и как-то обелить произошедшие в моём прошлом и их будущем события, хотя прекрасно понимал, что могу выйти из этого кабинета прямиком в самый дальний лагерь или, что более вероятно, к расстрельному рву. Когда речь шла об отступлении начального периода войны, о сотнях тысяч попавших в плен красноармейцах, о просчётах командования и самого Верховного главнокомандующего. Сталин встал и начал размеренно ходить по кабинету. Я, зная из книг и фильмов о такой его привычке, никак на это не прореагировал, а вот сам Сталин был буквально в бешенстве, о чём говорила его рука, с силой сжимавшая давно погаснувшую трубку. Однако он слушал не перебивая. Берия же был белее мела. Ведь и про его просчёты я тоже не умолчал. А Остапа, как говорится, понесло. И откуда только что вспомнилось. Когда я назвал цифру наших людских потерь, почти 27 миллионов человек, Сталин резко остановился напротив и буквально прожигал меня взглядом. И всё это в абсолютной тишине, которую нарушал лишь мерный стук напольных часов, неумолимо отсчитывающих ход Истории. Так длилось буквально четверть минуты, но эти секунды показались мне вечностью. Я почувствовал, как капелька пота предательски скользнула по спине. Наконец Сталин резко развернулся и отошёл к окну, бормоча себе под нос что-то по-грузински.

— Продолжайте, товарищ Шершнёв, — бросил он через плечо, — я вас очень внимательно слушаю.

Удивительно, но дату своей смерти Сталин воспринял спокойно. Во всяком случае вида не подал. Лишь чуть прищурился, что-то прикидывая в уме и слегка кивнул каким-то своим мыслям. Информация о приходе к власти Хрущёва, о 20ом съезде партии и о докладе о культе личности вновь заставили кулаки Сталина сжаться.

— Набичвари*,- сказал он, словно выплюнул и тут же жестом показал мне, чтобы я продолжал.

(* Набичвари — грузинское ругательство- ублюдок)

А вот Берия, услышав о своём аресте и расстреле, опять побледнел и бросил взгляд на Хозяина. Тот, увидев это, лишь бросил, — Потом разберёмся с этим, Лаврентий. Потом много с чем разбираться придётся.

Вот только мне явственно послышалось не с "чем", а с "кем".

Когда я рассказывал о годах правления Брежнева, Сталин кивал головой своим мыслям, а услышав о любви Генерального к наградам и о четырёх звёздах Героя Советского Союза, хмыкнул и произнёс, — Надо будет познакомиться с этим "бровеносцем в потёмках" и немного поставить ему мозги на место.

Ну а дальше я реально испугался, когда речь зашла о Перестройке и развале Советского Союза. Сталин метался по кабинету, словно взбесившийся тигр, непрерывно ругаясь на грузинском и русском языке. Берия смотрел на меня так, будто ждал лишь намёка со стороны хозяина, чтобы голыми руками разорвать меня в клочья. Всё это длилось минут 10 не меньше. Наконец Сталин остановился, оперевшись обеими руками о свой рабочий стол и опустив голову. Так он стоял ещё пару минут. Затем обернулся к Берии и сказал, — Прекрати, Лаврентий! Он то здесь при чём? Это не его вина, а наша с тобой. Теперь нам надо работать ещё больше, чтобы того, о чём он рассказал, не произошло, — Сталин прям слово в слово повторил слова Фёдора, сказанные им когда я рассказал о развале Союза.

Сталин налил себе в стакан из сифона и долго в задумчивости держал его на уровне глаз, словно разглядывая поднимающиеся пузырьки газа. Наконец он, выпив воды, обратился ко мне, причём по имени-отчеству, — А вам, Михаил Андреевич, спасибо. За правду, за честность и за смелость. Слишком мало тех, кто вот так может высказать в глаза всё без приукрашиваний. Сейчас вас отвезут отдыхать, а завтра мы с вами вновь встретимся и обсудим ваши технические достижения. Сегодня вы нам задали слишком сложную задачку и предстоит хорошенько над ней подумать.

Отвезли меня на этот раз не в ставшие уже привычными аппартаменты на Лубянке, а в гостиницу "Москва", где разместили в просторном двухкомнатном номере.

— Отдыхайте, товарищ Шершнёв. Завтра за вами заедут, так что просьба никуда не отлучаться. Ужин, завтрак и обед можете заказать в номер или самостоятельно спуститься в ресторан. Здесь очень вкусно кормят, — последнюю фразу сопровождавший меня сотрудник НКВД сказал с улыбкой. После этого козырнул и закрыл за собой дверь. Ну что же, будем устраиваться, так сказать, на постой. Кстати, а перекусить было бы не плохо, что-то проголодался я. После визита к Сталину аппетит разыгрался не на шутку. А схожу-ка я в ресторан и посмотрю на достижения советского общепита, благо средства, несмотря на то, что большую часть денег я оставил Тане, позволяли.

Сам ресторан, что называется впечатлял. Его главный зал располагался сразу аж на трёх этажах гостиницы — с 3го по 6ой. Помпезное убранство, разграниченное колоннадами, потолок, на котором была огромная картина, изображавшая какой-то праздник с весёлыми людьми и фейерверками на фоне ночного неба и небольшой оркестрик, не громко играющий какое-то поппури из совершенно незнакомых мне мелодий. Подскочивший метродотель повёл меня в глубину зала. Надо сказать, что ресторан явно не пустовал. Во всяком случае свободных столиков было не много. И тут меня неожиданно откуда-то сбоку окликнули.

— Мишка! Шершнёв! — от столика, спрятавшегося за колоннадой, ко мне шёл Валера Чкалов, — Здорово! Ты как здесь?

— Здравствуй, Валер, — я крепко пожал руку Чкалову, — Да вот, привезли сюда, сказали располагаться и ждать вызова, — я взглядом показал на потолок, — А ты здесь каким судьбами?

— Ясно. А мы тут товарища в командировку провожаем. Давай к нам.

За столом, к которому меня подвёл Чкалов, сидели знакомые мне по старым фото знаменитые лётчики.

— Вот, знакомьтесь, ребята, — Чкалов был само радушие, — это Михаил Шершнёв. Инженер и мой друг. А это, — он кивнул на смотрящих на меня с любопытством Громова и Супруна, но я его перебил.

— Михаил Громов* и Степан Супрун**. Здравствуйте, товарищи, — я в огромным удовольствием пожал руки этим двум легендарным личностям.

— Нет, ну вот почему ты всегда всё знаешь? — изобразил возмущение Чкалов, — Нет, ребята, ну вот почему? — за столом сразу образовалась лёгкая дружеская атмосфера.

— Умный потому что, — с улыбкой парировал я Чкалова, — и в школе хорошо учился.

(* Громов Михаил Михайлович — советский лётчик и военачальник, генерал-полковник авиации, профессор, Герой Советского Союза (1934). Заслуженный лётчик СССР (1925). Совершил сверхдальний беспосадочный перелёт Москва — Северный полюс — Сан-Джасинто (Калифорния, США), установив три мировых авиационных рекорда дальности полёта. Скончался 22 января 1985 года. Похоронен в Москве, на Новодевичьем кладбище.)

(** Супрун Степан Павлович — советский лётчик-испытатель, военный лётчик-истребитель. Близкий друг Валерия Чкалова. Проводил испытания самолётов И-16, И-180, Як-1, И-21, ЛаГГ-1, ЛаГГ-3, Supermarine Spitfire, 2PA-L. Первый дважды Герой Советского Союза в Великой Отечественной войне (второй раз — посмертно). Погиб 4 июля 1941 года. Существуют несколько версий относительно гибели подполковника Супруна. Похоронен местными жителями близ деревни Монастыри. В 1960ом году состоялся перенос праха на Новодевичье кладбище Москвы.)

Подскочивший официант вручил мне меню. Нет, даже не так, не меню, а МЕНЮ. Это была толстая папка тёмно-вишнёвого цвета, в которой было, на вид, десятка два страниц, на которых перечислялись блюда и напитки. Я даже на миг растерялся. Я в будущем в ресторанах был не частым гостем, тем более в нашем провинциальном Белорецке и ходить то особо некуда было. Разве что в командировках, да и то как правило обходился либо столовой предприятия, куда приезжал, либо каким-нибуть кафе. Закрыв меню, я попросил официанта принести что-нибуть мясное, салат из свежих овощей и бутылочку коньяка, а чуть попозже кофе и что-нибуть на десерт.

Посидели с мужиками славно. И дело не в спиртном; что там какие-то две бутылки коньяка на троих. Просто сама атмосфера чисто мужских посиделок помогла немного расслабиться. При этом Чкалов с нами коньяк не пил. Подливал себе какой-то морс и им чокался с нами. На мой немой вопрос Валера пожал плечами и как-то виновато произнёс.

— Баба Фрося не велела год пить спиртного. А мне, если честно, и не хочется.

Ай да баба Фрося! Чкалова закодировала. А за столом, тем временем, шёл разговор о перспективах развития авиации, о новых советских и зарубежных самолётах. И если вначале чувствовалась некоторая настороженность со стороны Громова и Супруна, то постепенно общение стало более лёгким. Чкалов пожаловался, что врачи никак не хотят допускать его до полётов и не верят в то, что он абсолютно здоров.

— Ты представляешь, Миш, сказали, что это антинаучно и что за такой короткий срок после таких травм вылечиться невозможно, — Валера в сердцах аж громко хлопнул ладонью по столу.

— Да и фиг с ними, — попытался успокоить я его, — Тебе же запретили на самолётах летать, а у нас с тобой совсем даже не самолёты.

Эта моя фраза вызвала заметный интерес за столом. Супрун начал выпытывать, о чём это мы говорим. Пришлось немного приоткрыть, как говорится, карты.

— Видел я что-то похожее в ЦАГИ*. Каракатица какая-то несуразная. Летает так себе; ни скорости, ни высоты. Кабина пилота открытая. А ваш аппарат хоть от земли оторваться сможет? Летает хоть худо-бедно? — от Громова скепсис так и сквозил.

(* ЦАГИ — Центральный аэрогидродинамический институт имени профессора Н. Е. Жуковского (ФГУП «ЦАГИ») — авиационный государственный научный центр России. Основан 1 декабря 1918 года в Москве пионером отечественной авиации Н. Е. Жуковским на базе Аэродинамической лаборатории МВТУ и Авиационного расчётно-испытательного бюро (РИБ).)

— Летает, Миша, летает, — хохотнул Чкалов, — да ещё как летает. Я сам вначале не поверил, когда в первый раз увидел эту машину, что она может взлететь, но сам в этом убедился. Это просто песня какая-то. Скорость да, маловата. Так не всегда и не везде она, скорость эта, нужна бывает. Зато перспективы, просто закачаешься. — Валера аж глаза кверху закатил.

Официант как раз принёс кофе и какие-то пирожные. Спросил, не нужно ли ещё чего и услышав отрицательный ответ подал счёт, попросив лишь расписаться внизу. Денег за ужин с меня не взял, сказав, что за меня всё будет уплачено. Наблюдавшие за этим действом Громов и Супрун с пониманием переглянулись и чуть заметно кивнули друг другу.

Утром на завтрак решил не спускаться в ресторан, а заказать в номер. Да, сервис здесь на высшем уровне. Заказ доставили в номер очень быстро. Едва я успел подкрепиться, как в дверь постучали и вошёл всё тот же человек. что доставил меня сюда. Такое впечатление, что он ждал за дверью. Хотя может так оно и было.

На это раз привезли меня не в кремлёвский кабинет, а на знаменитую Ближнюю дачу* Сталина.

(* Ближняя дача (также Кунцевская дача) — правительственная резиденция, в настоящее время расположенная в черте города Москвы, в районе «Фили-Давыдково». Известна прежде всего как место постоянного проживания И. В. Сталина после смерти его жены, а также место его смерти 5 марта 1953 года.)

Мда, а дачка то у главы государства маловата будет. Явно не дворец и не царские хоромы. Видал я и побольше и побогаче у людей, занимавших куда менее значимые должности. В рабочем кабинете, куда меня проводили, помимо самого хозяина дачи находился, что меня не удивило, Лаврентий Берия.

— Проходите, товарищ Шершнёв, располагайтесь, — Сталин был хмур, — Есть мнение, что вашу деятельность на техническом поприще мы обсудим позднее, а сейчас хотелось бы услышать от Вас какие шаги нам необходимо, на Ваш взгляд, предпринять, чтобы избежать тех негативных последствий о которых вы рассказывали.

— Я не политик, товарищ Сталин и мне трудно судить о правильности или не правильности тех или иных решений, приведших к тем или иным последствиям.

— Не говорите ерунды, — резко перебил меня Сталин, — Вы единственный, кто знает о том, к чему привели страну наши решения и кому как не вам высказывать свою точку зрения.

— Ну что же, тогда, пожалуй, я выскажусь, — я набрал побольше воздуха, — Только боюсь это займёт достаточно много времени.

— Не беспокойтесь, Михаил Андреевич, времени у нас ПОКА, — Сталин выделил это слово, — вполне достаточно.

Хм, а ведь он впервые назвал меня по имени-отчеству. Где то читал, что мало было людей, к которым он так обращался. Буквально единицы.

— Тогда, я считаю, надо начать с пересмотра дел осужденных по 58-ой статье и, одновременно, ввести мораторий на исполнение расстрельных приговоров по этой статье.

— То есть вы хотите сказать, что все эти люди осуждены несправедливо? — буквально прошипел Берия.

— Нет, не хочу. Я понимаю, что нет дыма без огня, но считаю, что большинство из них сидит либо невиновно, либо степень их вины несоразмерна строгости наказания. Например сейчас в Ленинграде в "Крестах" аж с 37го года сидит Константин Рокоссовский. К сожалению не знаю, в каком он звании был на момент ареста, но в годы войны он станет маршалом Советского Союза, будет командовать Парадом Победы на Красной площади, а позднее станет на какое-то время маршалом Польши и министром обороны Польской республики. Его должны освободить в 1940ом году, а сейчас он периодически подвергается избиениям и пыткам. И таких как он много.

Сталин, побагровев от услышанного, бросил Берии, — Разберись, Лаврэнтий! — а я тем временем продолжил.

— При этом наказание за уголовные преступления следует ужесточить, но при этом тех, кто осуждён впервые необходимо отделить от рецидивистов и плотно работать с ними в плане перевоспитания и исправления. В то же время матёрым уголовникам создать максимально неблагоприятные условия в местах заключения и применять самые жёсткие меры в случае нарушения ими режима и отказа от работ. Вплоть до расстрела. По моему мнению тот, кто попадает в тюрьму не в первый раз, должны получать наказание по верхнему пределу, предусмотренному соответствующей статьёй, либо высшую меру. Этих уже не исправить.

— Некоторые считаю уголовников социально близкими элементами, — бросил Сталин, раскуривая трубку.

— Это в корне ошибочное мнение, товарищ Сталин, — я бросил взгляд на Берию, который что-то быстро писал в свой блокнот, — Не может быть вор-уголовник близким к честному труженнику, пролетарию или крестьянину.

— Ну хорошо, с этим мы более-менее разобрались, — Сталин с видимым удовольствием затянулся трубкой, — Продолжайте, товарищ Шершнёв, по существу вопроса. В чём же, по вашему мнению, были, или будут, наши ошибки?

— Я считаю, что основной Вашей ошибкой было то, что вы не оставили после себя преемника. Это послужило причиной того, что к власти пришёл такой персонаж, как Хрущёв.

Беседовали таким образом несколько часов, затем Сталин, как радушный хозяин, пригласил нас с Берией пообедать. Кормили в резиденции главы Советского Союза хоть и просто, но вкусно и сытно. Щи, гречневая каша с котлетой и компот. И было видно, что это обычный ежедневный обед.

После обеда с пол часа передохнули и продолжили беседу, но уже на техническую тему. Сталина интересовали перспективы развития вертолётной техники. Он посмотрел снятый нами киноматериал и увиденное произвёло на него большое впечатление. "Наставления по пилотированию и боевому применению вертолётов" Сталин так же прочёл. Кроме того, с его слов, об "Наставлении…" очень положительно отозвался Чкалов.

— А в вашем будущем кто занимался подобной техникой? — спросил Сталин.

— Разработчиками вертолётной техники в СССР были Камов Николай Ильич и Михаил Леонтьевич Миль. Сейчас, если мне не изменяет память, Камов назначен директором и главным конструктором на заводе, выпускающем автожиры А-7, а Миль его заместитель.

— Вы немного ошибаетесь, товарищ Шершнёв, — Сталин слегка улыбнулся, — завод только начали строить и решение о назначении на него директора ещё не принято. Но теперь, я думаю, мы будем строить завод для производства вертолётов, вместо автожиров. А вам следует побыстрее наладить контакт с товарищами Камовым и Милем и привлечь их к проектированию новых боевых машин. Соответствующие полномочия у вас будут. Кроме того есть мнение привлечь вас в качестве эксперта, помимо авиации, ещё и в области танкостроения. Я внимательно ознакомился с вашими предложениями и в этой области и считаю, что их надо как можно скорее принять за основу и разрабатывать новую бронетехнику, уже опираясь на них. Принято решение назначить вас, товарищ Шершнёв, моим помощником по техническим вопросам. У вас будут самые широкие полномочия, а товарищ Берия, со своей стороны, обеспечит вам все условия для плодотворной работы.

От Сталина я уезжал со смешанными чувствами. Нет, я конечно читал, что в это время решения им принимались хоть и быстро, но вполне продуманно, но никак не ожидал, что меня, ещё вчера не имеющего какого-то определённого статуса уже сегодня назначат на такую высокую должность. Мда, высоко взлетел и теперь предстоит приложить не мало усилий, чтобы не сверзиться вниз.