Марк

Мы целуемся так долго, пробуя друг друга на вкус, скользя губами по губам, дотрагиваясь до них кончиком языка – влажным, горячим, осторожным – что лиловое небо успевает стать густо-фиолетовым и обратиться в черноту южной ночи. Только мерцание фонариков помогает нам видеть друг друга: блеск глаз, улыбку, приоткрытые зовущие губы.

Густо и резко пахнут цветы на кустах под террасой, далеко в тишине слышен лай собак, но здесь и сейчас между нами только все учащающееся дыхание. Рука Марка гладит мою спину – очень медленно, очень нежно, лишь слегка прижимая к себе, когда поцелуй становится чуть глубже, и языки сплетаются на границе, где соединяются наши губы.

И замирают.

Мы замираем – между нами только дыхание. Я дышу им – он мной, и откуда нам взять кислород в таких условиях? Не поэтому ли кружится голова и звенит в ушах, путаются мысли, забываются принципы? Рука Марка, замеревшая на талии, преодолевает барьер решимости и сползает ниже, еще ниже, гладит мою задницу, стискивает ее – я ахаю, отрываясь от его губ и ловлю в драконьем пламени глаз яркую вспышку. Да и сама чувствую, что даже двойной слой мягкой ткани моих и его спортивных штанов не может скрыть его очень мужских намерений.

Впрочем, еще не намерений, пока только желаний.

Еще никто ничего не решил, мы пока на грани.

Я осторожно пробую на вкус кожу на его шее. Она чуть шершавая, солоновато-пряная, вкусная – хочется трогать еще и еще, лизнуть, присосаться губами, прикусить осторожно острыми зубками. Пальцы задирают его футболку, чтобы с наслаждением скользнуть под нее и пройтись по упруго отзывающимся твердым мышцам живота. Так необычно – у меня никогда не было подобных мужчин. Либо худые, с торчащими ребрами и бедренными костями, неприятным провалом на месте живота, либо с мягким пузиком, таким же как у меня, ничего интересного.

А Марк необычный – непривычный. Можно трогать, как следует разбираясь, как там у него устроены эти пресловутые кубики, как одни мышцы переходят в другие, напрягаются под моими касаниями, но остаются все равно горячими и пружинящими под ладонью.

Марк ничего не делает, только его руки мнут и сжимают мою задницу, пока пальцами я исследую его живот и ниже, а языком рисую узоры на шее. Лишь учащается дыхание, когда руки становятся не в меру игривы и дергается кадык, когда я собираю губами кожу между ключиц и сжимаю зубы чуть сильнее.

Оттягиваю ворот его футболки, чтобы добраться до еще не облизанной территории на груди, он приподнимается и одним движением стягивает ее, запуская куда-то в темноту террасы. Теперь мне ничего не мешает – я трусь об него всем телом, глажу по животу обеими ладонями и прикусываю крошечный сосок на твердой как доска груди.

Его дыхание срывается, руки стискивают бедра до боли, и он резко переворачивает меня на спину, подминая под себя.

– Марк-к-к… – говорю я тихо, залипая на этой последней букве так, словно у меня полный рот тягучей сливочной карамели.

Он смотрит мне в глаза и, клянусь, его зрачки вытягиваются вертикально, как у кота или дракона, и в них пляшет пламя, отражая несуществующую свечу. Он смотрит мне в глаза, гладит по лицу, по голове, разделяет пальцами пряди волос, отводит их в сторону. Целует, чуть задыхаясь и не закрывая глаз. Я вижу это, потому что тоже не закрываю. Мне нравится смотреть в драконье-инопланетную глубину.

Марк слишком необычный, слишком другой, не похожий ни на кого, с кем я была вот так близко. Может быть, я его придумала? Мой разум не выдержал напряжения и одиночества и подарил мне гибкого смуглого Марка с глазами цвета слабозаваренного чая, темно-медными волосами и сладко-соленой кожей?

Что ж, тогда я буду наслаждаться подарком по полной.

Я закидываю ногу ему на пояс, прижимаю к себе плотнее, и он трется напряженным членом об меня. Развожу колени шире, подаюсь бедрами к нему, чтобы его твердость упиралась как раз в нужное место.

Его руки обводят бедра, пальцы касаются плеч, дыхание обжигает шею. Марк упирается локтями и скользит вдоль моего тела, задевая членом набухший клитор, вжимается в меня, не давая ускользнуть от растущей твердости, двигается так, как если бы уже трахал… но нет, между нами его и моя одежда, все почти невинно – если не считать ладони, накрывшей груди и зажатого через ткань между пальцев соска, горячего дыхания губы в губы…

Полустона-полувыдоха:

– Ириска… Что ты делаешь?.. Что мы делаем?..

Я не знаю, что ему ответить.

Пока ничего.

Лежим вот на диване, тискаемся. Целуемся иногда.

Ничего такого. Совсем ничего.

Совсем.

Марк откатывается в сторону, тяжело дыша и лишая меня такой желанной тяжести своего тела.

– Не надо. Не стоит продолжать, – говорит он через силу, словно эти слова ему никак не даются.

– Не стоит… – соглашаюсь я.

У меня еще работает голова. Все мои возражения на местах.

Для секса с Марком у меня еще меньше причин, чем с Димой. Он улетит в свою Италию к своим загадочным обязательствам при первом же удобном случае. Мы останемся с Димкой в еще более неловкой ситуации, чем втроем.

И не то чтобы я так уж его хочу. Мне просто нравятся эти поцелуи. И нравится на него смотреть – он очень красив в полутьме при свете мерцающих фонариков. И трогать тоже нравится. Гладить по груди и животу, только кончиками пальцев чувствуя короткую жесткую поросль, уходящую от пупка вниз, к резинке штанов. Темно-рыжую, сливающуюся цветом с теплым оттенком огней этой ночи.

Просто нравится.

Я знаю, что Марк не Дима, он умеет сдерживать свои порывы. С ним я в безопасности и могу позволить себе чуть больше. Чуть рискованнее поиграть – тронуть кончиком языка живот, накрыть ладонью упругую плоть под мягкой тканью. Провести рукой, слыша, как дыхание Марка становится резче и быстрее.

Мы уже решили, что это плохая идея, так значит ничего не будет. А я могу позволить себе поиграть – они ведь дразнили меня сами? Целовали, притискивали к себе, спали почти обнаженными, зажимая между своими телами?

Я просто делаю то же самое.

Мне хочется.

Нырнуть рукой под запретную границу, сжать ладонью очень горячий член, оттянуть резинку штанов вниз, освобождая его.

Мои пальцы обхватывают головку, и Марк тихо стонет мне на ухо, толкается в ладонь, закрыв глаза. Без их гипноза я чувствую себя совершенно свободной. Никто не заставляет меня проводить большим пальцем по глянцевой плоти, размазывать выступившую каплю по всей головке. Слышать сдавленный стон сквозь зубы.

Улыбаться.

Никто.

Но…

Марк открывает глаза, осторожно убирает мою руку, освобождаясь с явным сожалением, пряет член обратно в штаны.

Садится прямо, заставляя меня подобрать ноги. Я тоже сажусь рядом, тяжело дыша. Он тычется лбом в мое плечо и тихо просит:

– Давай закончим, пока я еще могу остановиться.

– Давай… – соглашаюсь я, трогая его шершавую щеку кончиками пальцев.

Представляя, как бы эта щетина терлась о внутренние стороны моих бедер, царапая нежную кожу. Но вместо того, чтобы подумать о саднящих потертостях, я возбуждаюсь так сильно, что чувствую вытекающую из меня влагу.

– Только поцелуй меня еще раз… – почти жалобно просит Марк. – Последний.

Он наклоняется ко мне, и не знаю, что у него в голове, а мне совершенно ясно – последним этот поцелуй не будет.

Но я все равно тянусь к его губам, позволяю им накрыть мои, позволяю его языку пробраться в мой рот, ворваться, завоевать его, толкнуться внутрь, жадно присосаться к моему языку. Позволяю его руке скользнуть в мои волосы, сгрести их, сжать, откинуть мою голову назад. Позволяю ему опрокинуть меня на спину, снова накрыть своим телом, вновь безошибочно совпадая впадинами и выпуклостями.

– Ириска… – шепот окутывает меня ласково и тепло, руки гладят мою кожу: от запястий к предплечьям, к плечам, к груди, обводят талию, бедра, подхватывают их, разводя в стороны, пальцы вжимают ткань между ног, она становится влажной от вытекающих из меня соков, и Марк это чувствует. Его ноздри трепещут, улавливая запах моего возбуждения.

Он замирает на несколько мгновений, вновь прикрыв глаза, словно борется со своими желаниями.

Но его пальцы не отпускают. Пальцы продолжают давить, нажимать, едва заметно, крошечными движениями тереть, и я выгибаюсь им навстречу, подаваясь вверх и вперед, чтобы они попали в нужное место, в нужный ритм, и когда Марк подцепляет резинку моих штанов и тянет их вниз, я не сопротивляюсь. Я сама занята тем, что снова выпускаю на волю его член, сжимаю его ладонью и провожу вверх-вниз, чувствуя внутри пульсацию, будто далекий гром барабанов. Тревожный и опасный.

Обхватываю Марка ногами, обнимаю его за шею и сама целую, выманивая его язык на свою территорию, посасываю его медленно и сладко, пока он трется, трется, трется, пачкая мой голый живот своей смазкой, трется твердым стволом о клитор, удачно попав между бесстыдно разведенных бедер, трется и вдруг скользит внутрь, не встречая сопротивления.

Не могу удержать стон, не могу сдержать дрожь, пробегающую по всему телу. Давно у меня не было мужчины и, наверное, никогда – такого большого. Это было бы некомфортно, но я так неистово теку, что в меня легко поместится и что-нибудь побольше. Зато он заполняет меня до предела, такой нежный, твердый, горячий, зато движения такие плавные, раскачивающие меня как на качелях, вгоняющие в транс, зато все так правильно – густая кипрская ночь, фонарики, тишина, нарушаемая лишь сорванным дыханием, запах цветов, наш запах, что я всхлипываю, ловя острое щемящее чувство где-то в глубине своего тела.

Для этого стоило остаться. Стоило рискнуть.

Марк держится руками за подлокотник дивана за моей головой, удерживая себя надо мной, опасаясь опуститься полностью, войти до предела, но я подтягиваюсь и прижимаю его к себе, давя на поясницу скрещенными лодыжками. Мне так хорошо и спокойно под ним, в его запахе, темноте, тяжелом дыхании. Он глубоко внутри меня, так глубоко, как никто еще не бывал, он почти не выходит, лишь толкается все глубже внутрь и чуть вверх, под углом, задевая что-то такое там, от чего брызжут слезы и захватывает дух, словно это уже не секс, а…

Я никак не могу насытиться этими короткими движениями, даже заполненностью – тоже не могу. Но Марк отстраняется немного, и его пальцы кружат у меня между ног между нашими телами. Я не хочу никаких оргазмов, мне и так хорошо, но он не спрашивает, длинные пальцы упорствуют, кружат, кружат, кружат, раздражают тем, что сбивают с ритма, что не дают кожа к коже, плотно и до предела, кружат, раздражают, кружат, я замираю, выгибаюсь вверх, ловлю, ловлю, ловлю вот это ощущение – и наконец сладкая судорога пробегает по всем мышцам, распространяясь как лесной пожар от горячей точки нашего соединения, от бедер, по всему телу.

И пальцы наконец покидают меня, Марк накрывает собой, вжимая меня в диван так плотно и тяжело, как я этого хотела, и двигается быстрее и резче, накрывает мои губы своими, ловя невольные вскрики, стоны и выдохи. Ускоряется на последних движениях так, что я не успеваю вдохнуть – и вдруг резко отшатывается, утыкаясь лицом в шею и лишая меня чувства наполненности. Глухо стонет, жадными губами впиваясь в мою ключицу, а мое бедро становится мокрым и горячим.