Глава 7 - Сила действия равна силе противодействия

Суббота. Утро. Темно.

Сознание пробивается сквозь сон как через толщу воды. Я ещё не открываю глаза, но уже понимаю — это не моя квартира. Воздух другой. Не пахнет моими духами и кондиционером для белья. Стойкий запах книжной пыли. А ещё мужским дезодорантом с лёгким оттенком хвои и чем-то ещё, что я не могу опознать.

Пытаюсь сообразить, где я и как здесь оказалась. Вспоминаю последнее: офис и что мне было плохо. Разговор с компанией по вывозу мусора… Потом темнота, жар и бред. Голова раскалывается.

Я лежу с закрытыми глазами, пытаясь незаметно ощупать себя пальцами под одеялом. Брюки? Нет. Трусы? Есть, но не мои. Лифчик? Нет. Футболка? Нет. О боже!

Я почти голая. Под одеялом на мне только мужские боксеры. Сердце начинает колотиться где-то в горле.

Так. Спокойно, Ксюша. Дыши. Ты не помнишь ничего плохого. Ничего, кроме головной боли в офисе и ощущения, что ты медленно тонешь. Во рту — сушняк, будто я всю ночь жевала песок. Губы потрескались. Тело ломит, мышцы ноют, как после марафона. Но это не мышечная усталость от… а другая. Вроде бы.

Я осторожно приоткрываю один глаз.

Темно. Но не полностью. Свет уличного фонаря пробивается сквозь щель в неплотных шторах, выхватывая из мрака контуры. Комната не моя. Строгие линии, много книжных полок до потолка. Стул у окна. На столе рядом с кроватью — стакан с водой, термос, упаковка таблеток и термометр.

Приподнявшись на локтях, осматриваюсь смелее. В углу комнаты ритмично на полу двигается тень, тяжело дыша. Кирилл отжимается. Невозможно не залипать на движения его мощных рук, спины. Встаёт и встречается взглядом со мной.

Понимаю, что одеяло соскользнуло с моей голой груди. Быстро прикрываюсь рукой.

Все события ночи возвращаются обрывками. Его прикосновение ко лбу. Руки, которые подхватили меня. Голос, твёрдый и чёткий: «Нет. Это Кирилл. Ты заболела. Пей». И стакан воды, и таблетка, и чувство безопасности, когда я утонула обратно в сон.

Он привёз меня к себе. Уложил в свою кровать. Раздевал? Смутно припоминаю прикосновения к мокрому от пота телу и протирания полотенцем. Меня передёргивает от стыда и странной неловкости. Сам Дед Мороз ухаживал за мной. Этот циник, этот брюзга, который ненавидит всё живое. Как оказывается, только с виду.

Мы продолжаем смотреть друг на друга, и я понимаю, что совсем не могу отвести от него глаз. Кто же мог подумать, что под бесформенным свитером с рубашкой скрывается такое роскошное тело. Прокаченные грудные мышцы. Большие бицепсы и предплечья, увитые выраженными венами. Крепкий торс. От пупка вниз идёт дорожка тёмных волосков прямо по направлению к паху. В спортивных штанах, свободно спущенных на бёдрах, чётко выделяется эрекция.

Поспешно отвожу взгляд, решаюсь пошевелиться. Осторожно приподнимаюсь, придерживая одеяло одной рукой. Спина и плечи обнажаются. В комнате прохладно. Я тянусь к стакану с водой. Рука дрожит.

— Не двигайся резко.

Его голос звучит хрипло от долгого молчания.

— Как прошла ночь? — начинаю я, но голос скрипит, как несмазанная дверь.

Его взгляд в полутьме кажется тёмным, почти чёрным. Он смотрит на меня без тени смущения. Но не отвечает. Медленно подходит и, неожиданно для меня, меряет мне температуру.

— Температура спала. 37,2. Последний замер был в пять утра — 38. Пей воду. В термосе горячий морс, правда, я не уверен в количестве сахара.

Он берёт со стола стакан и протягивает его мне. Я принимаю, наши пальцы едва касаются. Вода тёплая и кажется самой вкусной в моей жизни.

— Спасибо, — выдыхаю я, отпивая. — Я… я почти ничего не помню. Как я здесь оказалась?

— Ты отключилась в офисе. У тебя была температура под 39. Вызывать скорую было нерационально — очереди, стресс. Логичным решением было доставить тебя в контролируемые условия, — он говорит ровно, как будто докладывает о лабораторном эксперименте. Но потом делает паузу и добавляет чуть тише: — И ты сказала «холодно». В твоей квартире пусто и холодно. У меня теплее.

Последнее предложение он произносит так, будто оно — научный факт, не подлежащий обсуждению. Но в нём есть что-то, от чего по спине пробегают мурашки.

— А… моя одежда? — спрашиваю я, сжимая стакан. — Была мокрой от пота. Это негигиенично и препятствует терморегуляции. Я снял её, — его тон абсолютно бесстрастен, но я вижу, как его взгляд на секунду скользит по моему плечу, прежде чем вернуться к моему лицу. — Все твои вещи на стуле. Чистые. Я постирал и просушил на батареях.

Я киваю, глотаю. Стыд отступает, сменяясь странным облегчением. Он поступил рационально. Практично. Как хорошая сиделка. Строгая, но заботливая сиделка.

— Смотрю, ты ни в чём себе не отказывал? Всю ночь тут сидел?

— Я проводил наблюдения. Контролировал температуру и состояние. В случае ухудшения нужно было действовать быстро. Не переживай, мне удалось немного поспать.

Он говорит это так, будто я — его научный проект. Но почему-то это не обижает. Напротив. Это делает всё происходящее очень милым. Понятным. У него были чёткие параметры, и он их соблюдал.

Мы смотрим друг на друга в полумраке. Тишина снова сгущается, становится сладкой, как кисель, заряженной, с витающими невысказанными словами. В ней висит моё «спасибо» и ещё что-то, что я не решаюсь назвать.

— Значит, я сломала твои планы, — говорю я наконец, пытаясь вернуть хотя бы видимость нашей обычной перепалки. — Вместо отдыха и личной жизни — дежурство у постели больной коллеги. — План был гибким, — парирует он, и в уголке его губ появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — А «сломала» — не тот глагол. Ты всего лишь вывела систему из равновесия. Потребовала пересмотра приоритетов. Да и за такой больной коллегой, в целом, наблюдать приятно. — Пф, не сомневаюсь.

Кирилл подходит к окну, чуть раздвигает шторы. За окном — зимнее субботнее утро, серое и сонное.

— Сейчас семь утра, — объявляет он. — У нас есть три часа до первого выезда. Он, в связи с твоим состоянием, отменён для тебя. Я уже созвонился с Олесей. Сами справимся. Она тебя заменит.

— Что?! — задыхаясь от возмущения, я пытаюсь вскочить, но мир перед глазами тут же начинает раскачиваться. — Кирилл, нельзя! Это же… — Это же деньги, репутация и прочее, — заканчивает он за меня, оборачиваясь. — Я знаю. Я всё просчитал. Убытки от отсутствия тебя на одной ёлке меньше, чем потенциальные убытки от твоего полного выгорания и срыва всех остальных. Плюс медицинские расходы. Экономически невыгодно тебя гнать на работу в таком состоянии.

Он говорит это с такой убийственной, железной логикой, что мне нечего возразить. Он прав. Чёрт, он всегда прав, когда говорит языком цифр и расчётов.

— Значит, что теперь? — Теперь, — он подходит к кровати и смотрит на меня сверху вниз, — ты пьёшь ещё таблетку. Потом завтракаешь чем-нибудь лёгким, что я попытаюсь приготовить. Потом спишь до обеда. А после… — он делает паузу, — после мы посмотрим. Возможно, ко второму выезду ты будешь более функциональна. Но это будет зависеть от того, как тщательно ты выполняешь указания.

Он протягивает мне таблетку и стакан. Я беру. На этот раз наше прикосновение длится чуть дольше. Его пальцы тёплые и сухие.

— Кирилл, — говорю я, глядя на таблетку в своей ладони. — Почему ты всё это делаешь? Я же тебя достала. Я втянула тебя в этот ад. А теперь ещё и заразить тебя могу…

Он замирает. Его лицо становится непроницаемым.

— Я делаю это потому, что это оптимальный путь к выполнению условий нашего контракта, — говорит он после паузы. — Здоровый партнёр эффективнее больного. Всё просто.

Но в его глазах, когда он это говорит, я вижу огонёк. Я вижу такую же сложную, неразрешённую задачу, что и у меня в голове. Задачу, которая не вписывается ни в какие графики и не описывается никакими формулами. Чувствую, как мы оба задаёмся дилеммой, но оба оттормаживаемся.

Я проглатываю таблетку, запиваю водой и опускаюсь обратно на подушку. При этом не свожу с него долгий взгляд. Он поправляет одеяло у моего плеча, движение быстрое и деловое. Но шумное дыхание выдаёт его с головой.

— Спи, — говорит он. — Я буду на кухне. Если станет хуже — кричи.

Он уходит, оставляя дверь приоткрытой. Я лежу и смотрю в потолок, слушая, как на кухне включается свет, открывается холодильник, звенят ложки.

Я почти голая в кровати у мужчины, которого три дня назад считала законченным мизантропом. Я сломала все свои планы. Я зависима от его «оптимальных решений».

И вот парадокс, мне хорошо. Тепло, нежно. Сердце колотится от такой близости. В голове пьяно и непонятно — от таблеток или от происходящего? Пошленькие мыслишки проносятся в голове, рисуя страстные картинки.

Интересно, насколько наш мизантроп раскрепощён в постели?

С Максом у нас всё было приемлемо. Но мне всегда не хватало какого-то огонька, куража, безумства, экспериментов.

Я лежу, прислушиваясь к звукам с кухни, и осознаю масштаб катастрофы. Я в мужских боксерах. В его боксерах? Уф. Но сверху — ничего. Он всё видел. Ладно, не всё-всё, но достаточно. Блин, Лазарева, достаточно для чего? А вдруг я ему не понравилась?

Стыд медленно отступает, уступая место чему-то более острому. Любопытству. И голоду. Не только пищевому.

Через некоторое время он возвращается с подносом. На нём — тарелка с какой-то бежевой субстанцией (каша?), тост с маслом и колбасой и чай. — Это что? — спрашиваю я, приподнимаясь и стараясь придержать одеяло на груди. — Геркулес, сваренный по алгоритму «минимум вкуса, максимум пользы». И чай с мёдом. Поднимай иммунитет.

Он ставит поднос мне на колени и отходит к окну, сделав вид, что изучает вид на соседнюю панельку. Мне кажется, или уши у него слегка покраснели?

Я начинаю есть. Каша действительно безвкусная, но тёплая и вовсе не противная.

— Знаешь, — говорю я с полным ртом, — для человека, который ненавидит всё живое, ты неплохо справляешься с ролью сиделки. — Я ненавижу неэффективность. А больной человек — это квинтэссенция неэффективности, — бросает он, не оборачиваясь. — Логично привести систему в рабочее состояние. — Ага, — ковыряю ложкой в каше. — А «систему» ты уже привёл в рабочее состояние? Там, внизу? — я киваю в сторону его ширинки и сразу же прикусываю язык.

Он замирает. Поворачивается. Его взгляд — смесь шока, возмущения и чего-то дико заинтересованного. — Лазарева, у тебя температура. И, судя по всему, она поднялась не только на градуснике. — А что? Физикам запрещено скабрезно шутить про физиологию? — я наивно хлопаю ресницами. — Я просто беспокоюсь о производительности «системы». Вдруг у неё тоже где-то заклинило от перенапряжения?

Он медленно подходит к кровати. Садится на край, и матрас прогибается под его весом. Он смотрит на меня так, будто я — очень аппетитный кролик, за которым охотились весь день. — «Система», — говорит он тихо, наклоняясь ко мне так, что я чувствую его дыхание, — функционирует в штатном режиме. И, предупреждаю, имеет высокий коэффициент трения при неправильном обращении. И вообще, Лазарева… — Ой, — делаю я наивно-испуганное лицо. — А я, можно сказать, дилетант в обращении с такими… сложными системами. Может, нужен инструктаж? — Инструктаж, — повторяет он, и его рука ложится поверх моей руки, — требует практической демонстрации. А ты, как я понимаю, на больничном. — А если я выздоравливающий практикант? — шепчу я, и моё сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет и упадёт прямо в эту дурацкую овсянку.

Его рука скользит под одеяло. Его пальцы, тёплые и шершавые, касаются моей голой талии. Я вздрагиваю, и вовсе не от холода. — Практиканты, — говорит он, приближая лицо к моей шее, — обычно начинают с теории. А у нас тут явный перекос в сторону полевых испытаний. — Мне нравится поле, — выдыхаю я, и мои руки сами находят его плечи, пальцами впиваюсь в горячую кожу. — Поле нестабильное, — его губы касаются моей ключицы, и по телу пробегает горячая дрожь. Одеяло, которое уже ничто не сдерживает, к чертям падает к моей талии. — Помнишь, что я говорил про «Сила действия равна силе противодействия»? — Ммм, нет. Видимо, я очень плохо усваиваю материал. — Исправим.

Он целует меня. Медленно, властно, изучающе мой внешний мир руками и языком. Как будто проверяет новую гипотезу: «А что, если?». Я отвечаю с той же жадностью, закидывая руки ему за шею, впуская его язык, вкус чая и его собственный, чистый, мужской вкус.

Его рука с талии движется выше, скользит по моим рёбрам, большой палец проводит по сфере груди и дальше к ареоле соска. Я стону ему в рот. Он отрывается на секунду, его глаза темны и неузнаваемы. — Показатели жизнедеятельности, — хрипит он, — вышли за пределы нормы. У практиканта. — Видимо, теория была недостаточно наглядной, — цепляюсь я губами за его нижнюю губу.

Он скидывает одеяло. Поднос со всем содержимым сваливается за ним, но грохот тарелок нам безразличен. Холодный воздух обжигает кожу, но тут же сменяется жаром его тела, когда он прижимается ко мне голым торсом. Твёрдое, непреодолимое давление его бёдер заставляет меня выгнуться. — Кирилл… — Молчи, — приказывает он, и его рука опускается ниже, к резинке боксеров. — Идёт сбор данных.

Именно в этот момент, когда его пальцы уже зацепили резинку, когда всё моё существо кричало «дальше, возьми меня сейчас же, чёрт возьми!»

С дикой вибрацией где-то в недрах моей одежды зазвонил мой телефон. По рингтону я сразу поняла, кто звонил…

Мы оба вздрогнули и замерли, как преступники на месте преступления. Звонок нарастал, становился громче, заглушая наше тяжёлое дыхание.

— О боже, — прошептала я, глядя в потолок широкими глазами. — Что мы делаем?

Кирилл оторвал лицо от моей шеи. На его лице было выражение человека, которого только что окатили ледяной водой.

— Ты… хочешь откатить наше исследование? — произнёс он с мёртвой интонацией. — Прямо сейчас?

— Я же не знала, что окажусь тут в таком состоянии! Это все твои таблетки, меня занесло. И вообще! Мне лучше, я должна быть на ёлке, ты, кстати, тоже!

Звонок прекратился. Видимо, Олеся устала слушать гудки. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием и тиканьем часов.

Кирилл медленно, очень медленно отстранился. Сел на край кровати, провёл рукой по лицу. — Лазарева, — сказал он беззвучно. — Ты гениальна. Ты нашла способ саботировать даже секс. — Это не саботаж! — пытаюсь я защититься, и тянусь к телефону, но тут же выдавливаю из себя сдавленный смешок. — Это… непредвиденные обстоятельства. Форс-мажор. — Форс-мажор, — повторяет он, и вдруг его плечи начинают дёргаться. Тихий, беззвучный смех сотрясает его спину. — Ёлку она пропустить боится. Идеально. Это поэзия абсурда.

Он поворачивается ко мне. На его лице — не злость, а какое-то дикое, восхищённое изумление. — Знаешь что? — говорит он, и в его голосе снова появляются стальные нотки. — Этот эксперимент будет завершён. Но не сейчас. Сейчас у меня, — он встаёт и поправляет эрекцию, — есть два часа до первой елки. После я приеду. А тебе к этому времени нужно по-настоящему отдохнуть. Так что лежи и не нарушай режим, пока я не приеду.

Он наклоняется, целует меня быстро, жёстко, в губы — как печать, как обещание. — А теперь ложись и спи. Это приказ. От Деда Мороза. — Ты же сказал, я на больничном, — капризно бормочу я, закутываясь в одеяло, которое теперь кажется предательски холодным. — На больничном от работы. Но не от жизни, — поправляет он и уходит, на этот раз плотно закрыв дверь комнаты.

Прислушиваюсь к тому, как он уходит в душ, поспешно собирается, непрестанно что-то бубня. Хлопает дверью.

Я остаюсь одна. Тело ноет от неудовлетворённого желания, смешанного с остатками болезни. В ушах ещё звенит от звонка. А на губах — его вкус.