Глава 42

Спусти три недели

— Ну Василий, давай, вперед, – Дима подтолкнул кота, но тот как-то с опаской входил в его квартиру. Постоянно оглядывался, словно ждал подвоха. Я же до сих пор не могла поверить, что это произошло. Мы официально решили съехаться. Не для галочки, а потому что сами того захотели.

В один из вечеров, когда мы гуляли у озера, и я попросила Диму подвезти меня к себе, Донской вдруг остановился. Посмотрел на меня внимательно и выдал:

— Может, уже перевезешь ко мне кота?

— Ваську? Да… неудобно как-то.

— Неудобно каждый день туда таскаться.

— Он у меня к лотку, конечно, приученный, но… диван может испортить. Тебе это надо? – тут же предупредила я, ведь Василий мог сотворить все что угодно.

— Ну испортит, новый купим. Мне надо, если тебе так комфортнее будет. Да и… я давно хотел завести животинку. Для уюта.

— Дима… ты серьезно? — я аж расплылась в улыбке и сразу кинулась к нему на шею.

И вот теперь мы собрали целый чемодан вещей Василия и привезли в новое место обитания – к Диме.

— Входи, что застыл? – снова подталкивает Донской. И кот неожиданно шмыгает под диван, теперь оттуда поглядывая на нас своими бусинками.

— Вась, ну ты чего? Это теперь твой дворец! — пытаюсь я его выманить, потряхивая пакетиком с кошачьей мятой. Кот смотрит на меня с выражением лица, которое ясно говорит: «Иди к черту, кожаная».

Дима тем временем с энтузиазмом таскает мои коробки с одеждой и книгами. Мы перевезли все под чистую, а квартиру я передам хозяйке через пару дней.

Умом понимаю, что торопимся, и в любой момент наши отношения могут треснуть. Но с другой стороны, кто не рискует, верно? Лучше попробовать и потом жалеть, чем сидеть и представлять: а как было бы.

— Слушай, а если Васька всё-таки решит, что твой диван — это его личный холст для авангардных узоров? — спрашиваю я, глядя, как Дима вытаскивает кошачью миску и несет ее на кухню

— Ну, тогда будем жить в стиле «кошачий минимализм», — смеется он. — Главное, чтоб Василий не начал стены расписывать.

— Как говорят мои ученики, и с такого можно сделать деньги.

— Молодежь нынче вообще каждый второй Абрамович. Так что слушай их, дело говорят.

Мы переглядываемся и улыбаемся друг другу. А через пару минут кот всё-таки выползает из-под дивана, подозрительно обнюхивает Димины тапки, ковер, шариться по углам. Затем он гордо шествует к своей миске, в которую Донской уже успел насыпать корма, и начинает хрустеть шариками, будто это его квартира, притом давно.

— О, малец освоился, – подмигивает Дима и достает из холодильника рыбу. Соленую. С запахом. — Смотри, что у меня есть.

— Дим? – морщусь, ощущая, как к горлу подкатывает. — А она не протухла? Запах странный.

— Да нет, я только вчера купил. Сейчас… — нюхает. – Вполне норм.

— Мне кажется, тухлятиной несет… фу, — машу рукой перед носом.

— Ну… — жмет он плечами. — Тогда выброшу. Может, правда говно подсунули.

Я ухожу с кухни подальше от запаха, ковыряюсь в коробках, перебирая вещи и решая, куда и что поставить. А когда возвращаюсь в зал, замечаю забавную картину: Дима играет с котом.

Он хватает кошачью игрушку — мячик с бубенчиком — и начинает катать его по полу. Васька тут же спрыгивает с подоконника и с азартом бросается в погоню, а я не могу сдержать улыбку. Донской даже ложится на пол, чтобы подразнить Ваську, а тот, расхрабрившись, прыгает ему на грудь и довольно мурлычет.

— Смотри, Надь, мы с ним уже кореша! — хвастается Дима, гладя кота за ухом. Василий жмурится от удовольствия, а я чуть не растекаюсь в лужицу от умиления. Кто бы мог подумать, что этот здоровяк так нежно будет наглаживать кота? Кажется, моё сердце только что сделало сальто.

День проходит довольно суетливо, и под вечер я без сил ухожу в душ. Хочу расслабиться, охладиться. А тут Дима заглядывает, да еще с таким хитрым взглядом, не могу с него.

— Донской, ты чего?! — хихикаю я, а он уже от одежды избавляется и нагишом лезет ко мне в кабинку.

Нагло придвигается ближе и ближе, и от одного его вида, такого сильного и брутального, меня накрывает. Вода стекает по его плечам, подчёркивая каждый мускул, и я невольно сглатываю, чувствуя, как сердце ускоряет ритм.

— Экономия воды, Надь, — подмигивает Донской, а в следующую секунду его губы находят мои.

Он целует меня жадно, будто оголодавший волк. Хотя мы каждый раз вот так срываемся, словно вечность не виделись. Магия какая-то. Или любовь. Та самая, про которую в книгах пишут.

Я отвечаю с таким же надрывом, пока он скользит руками по моим бедрам, обхватывая их с такой уверенностью, что у меня подкашиваются ноги.

— Дима, ты... — начинаю я, но он не даёт мне договорить, прижимая к прохладной плитке стены. Контраст холодной поверхности и горячей воды пробирает до мурашек, а его губы уже скользят по моей шее, оставляя влажные следы.

Я выгибаюсь, прижимаясь ближе, и слышу, как Донской тихо рычит, когда я невольно впиваюсь ноготочками в его спину. Оставляю свои отметины.

— Надь, ты вообще понимаешь, что со мной делаешь? — шепчет он, прикусывая мочку моего уха.

— Я? А ты? Врываешься ко мне как пират какой-то, — выдыхаю я, пытаясь сохранить хоть каплю самообладания, но все тщетно. Под таким-то натиском, когда Дима уже вовсю ласкает пальцами меня между ног.

Я не остаюсь в долгу — обхватываю его член и начинаю скользить по нему, то медленно, дразняще, то ускоряя ритм, чувствуя, как Донской напрягается под моими прикосновениями.

— Пират, говоришь? — практически рычит мне на ухо он. — Тогда держись, капитан, сейчас будет абордаж.

Я смеюсь, но смех превращается в судорожный вдох, когда он поднимает меня, заставляя обвить ногами его вокруг талии. Входит резко. Во всю длину. Заставляя издать сладкий стон удовольствия.

Вода шумит, заглушая всё, кроме наших стонов, и я тону в этом вихре — в этой страсти, что настигает нас обоих.

***

Утром просыпаюсь под будильник, мне сегодня к первому уроку, плюс охота завтрак приготовить.

Но только я поднимаюсь, как меня то ли штормит, то ли подташнивает. Давление упало, может?

Окончательно встаю, и все — капец. Несусь в туалет и, к своему ужасу, понимаю, что меня рвёт. Не сильно, но приятного мало.

Блин, траванулась, похоже. Только чем и где? Ох… как не вовремя.

Кое-как возвращаюсь в комнату и замечаю, что Донской уже проснулся. Смотрит на меня, словно первый раз видит. Наверное, я бледная и стремно выгляжу. Вот же…

— Надюша, – он поднимается, подходит ко мне и помогает дойти до кровати, хотя я бы сама могла. — Тебе плохо? Может, скорую?

— Кажется, отравилась, — бормочу, вытирая лицо полотенцем.

— Да ну, не может быть, мы вроде ничего такого не ели… — хмурится, но тут же берёт себя в руки. — Ладно, ты лежи, я сейчас всё организую. И на работу не пойдёшь.

— Я не могу, у меня контрольная, да и смысл…

— Дома сидишь, я тоже возьму отгул. Мало ли, тебе хуже станет. Все. Точка.

Заявил так серьезно, строго, но с другой стороны, даже приятно.

Весь день Донской суетится вокруг меня, как заботливая наседка. То приносит тёплый плед, то включает какой-то лёгкий сериал, то проверяет, не поднялась ли температура. Даже Василий, почуяв неладное, приходит и ложится рядом, мурлыча, как будто хочет сказать: «Держись, кожаная, мы с тобой».

Я лежу, укутанная в плед, и думаю, что, может, это и не еда вовсе, а просто нервы, говорят, на фоне стрессов бывает такое. Но в глубине души что-то подсказывает — ошибаюсь… И это совсем не нервы.