16 глава
Женя
Просыпаюсь от того, что горло горит. Как будто глотала наждачную бумагу. Или битое стекло. Или и то, и другое сразу.
Сглатываю — больно. Морщусь. Пытаюсь еще раз — еще больнее.
Нет. Нет-нет-нет. Только не сейчас.
Смотрю на потолок своей комнаты. Знакомая трещина в углу, похожая на молнию.
Голова — тяжелая. Как чугунная. Веки — как будто песком засыпаны. Тело ломит. Легкий озноб пробегает по коже, хотя под одеялом тепло. Слишком тепло.
За окном — солнце. Яркое, наглое, бьет сквозь тонкие шторы золотыми полосами. Который час? Хватаю телефон. Семь. Через час на работе быть. Маша еще не ходит в школу, и я с ней провожу целые дни.
Сажусь — голова кружится. Чуть-чуть. Терпимо. Встаю — ноги держат. Нормально.
Справлюсь.
В тумбочке — аптечка параноика. Так мама называла. «Женечка, ты как старушка, вечно с таблетками». Ну и что? Зато сейчас у меня есть все необходимые лекарства. Достаю противовирусное. Жаропонижающее на всякий случай. Леденцы для горла — мятные, ядреные, такие, что слезы на глаза наворачиваются.
Глотаю таблетки. Запиваю водой из чашки на тумбочке. Вода несвежая, со вчера стоит. Плевать.
Держись, Евгения. Ты справишься. Ты всегда справляешься.
Автобус качает мерно, убаюкивающе. За окном проплывают дома, деревья, остановки. Привычный маршрут. Двадцать минут — и на месте.
Сижу у окна. Повезло — место свободное было. В час пик это почти чудо.
Голова уже не такая чугунная. Легче. Таблетки начинают работать. Горло еще саднит, но терпимо — леденец помогает. Мятный холодок расползается по небу, и дышать становится проще.
Озноб отступил. Тело все еще помнит ломоту, но уже глухо, фоном. Не так остро.
Ничего. Переживу. Не впервой.
Смотрю в окно. Солнце бликует на стеклах проезжающих машин. Город просыпается, торопится, живет.
И я вместе с ним.
Маша встречает меня внизу — уже одетая, уже причесанная, уже с бантом в волосах. Криво завязанным, косым, но — сама. Гордая. Сияющая.
— Женя! Я сама! Смотри!
— Вижу, — улыбаюсь, и горло царапает даже от этого. — Красавица.
— Я уже не болею! Совсем-совсем! Можем гулять?
Щупаю ее лоб — прохладный. Нормальный. Никакого жара. Смотрю в глаза — ясные, блестящие, полные энергии. Вчерашняя вялость — как рукой сняло.
Дети. Болеют быстро, выздоравливают еще быстрее.
В отличие от взрослых.
— Можем. После завтрака и уроков.
— У-у-у…
— Маша.
— Ладно-о-о…
После завтрак для малышки. Овсянка с ягодами — для нее. Чай с медом и лимоном — для меня. Много меда. Очень много. Горло благодарно обволакивается теплом.
Маша болтает про сны, про единорогов, про замок из облаков. Я слушаю — киваю — улыбаюсь — и думаю о том, как странно устроена жизнь.
Вчера я стояла наверху. В его руках. На расстоянии вдоха от его губ…
А сегодня — кормлю его дочь овсянкой и делаю вид, что все нормально.
Все нормально?
Все нормально.
— Женя, а почему у тебя глаза красные?
Вздрагиваю. Маша смотрит на меня — внимательно, серьезно. Слишком серьезно для семи лет.
— Не выспалась.
— А почему голос хриплый?
— Много разговаривала вчера.
— С кем?
— С тобой.
Она хмурится. Не верит. Умная девочка. Слишком умная.
— Ты заболела?
— Нет.
Вранье царапает горло хуже ангины.
— Точно?
— Точно.
Маша смотрит на меня еще секунду. Потом — вздыхает. По-взрослому. Тяжело.
— Ладно. Но если заболеешь — я буду за тобой ухаживать. Как ты за мной.
Что-то теплое разливается в груди. Не от чая. От нее. От этой маленькой, серьезной, заботливой девочки, которая знает о потерях больше, чем должна знать в свои семь лет.
— Договорились.
Уроки. Математика, английский Маше даются легче, чем остальные, что меня сперва удивляет. Но потом я вспоминаю ее вечно серьезного и умного отца и все становится на места.
Маша сопит над тетрадью. Язык высунут от усердия — кончик торчит в уголке рта. Брови сведены. Карандаш зажат в кулачке, она выводит примеры на умножения
— Учись считать в голове.
— Умножать в голове сложно!
— Хм, ты представляй как расписываешь пример… Вот так, — я быстро расписала ей пример и несколько вариантов умножения и деления.
Она замирает. Смотрит на меня — с сомнением. Потом — закрывает глаза. Шевелит губами. Считает.
— Будет двадцать четыре?
— Умница.
Улыбка — широкая, счастливая. Ямочки на щеках. Когда она улыбается, она очень похожа на свою маму. Очень.
Не удивительно, что даже занятой сутками папа, все равно находит на нее время. Потому что любит и ее, и ее маму.
Фотографий у них много. Везде на них они счастливы. Катя — молодая, красивая, смеющаяся. Маша — крошечная, на руках. Влад — рядом. Другой. Светлый. Живой. Без этой тени в глазах, без вертикальной складки между бровей, без седины на висках.
Три года назад.
Целая жизнь назад…
После мы идем гулять в парк за домом — огромный, тихий. Клены роняют пожелтые листья. Воздух пахнет прелой листвой и даже чуть морозцом.
Маша бежит впереди — собирает каштаны, гладкие, коричневые, блестящие. Карманы уже оттопыриваются.
— Женя, смотри! Этот как сердечко!
— Красивый.
— Это тебе. Подарок.
Беру каштан. Теплый от ее ладошки. Глажу пальцем — гладкий, идеально гладкий, и правда, в форме сердечка.
— Спасибо.
Горло сжимается. Не от боли или першения. От чего-то другого.
Таблетки все еще работают. Голова все еще тяжелая, тело — ватное, но температуры вроде нет. Или есть? Не могу понять. Руки чуть дрожат — от озноба или от слабости?
Не важно. Потерплю. Я всегда терплю.
— Женя, а у тебя есть муж?
Вопрос — из ниоткуда. Как удар под дых.
— Н-нет.
— А жених?
— Тоже нет.
— Почему?
Почему. Хороший вопрос. Потому что последний раз я влюблялась три года назад — в человека, который оказался женатым. Он был не против, но против была я… Потому с тех пор я не подпускала к себе никого. Потому что боялась. Потому что не верила. Потому что проще одной.
Потому что…
— Не встретила пока.
— А папа тоже не встретил…
Замираю. Маша идет рядом — спокойно, как ни в чем не бывало. Подбирает очередной каштан. Разглядывает.
— Папа грустный, — говорит она. — Всегда грустный. Даже когда улыбается — глаза грустные. Ты замечала?
Замечала.
Конечно, замечала.
— Ему тяжело, — говорю осторожно. — Он очень любил твою маму.
— Я знаю. Он ее фотографию в кабинете держит. Разговаривает с ней иногда.
Сердце сжимается.
— Это нормально, Маша. Это значит, что он помнит. И значит, что он любит и тебя, и твою маму. Это очень хорошо же.
— Я тоже помню. Немножко. Она пахла цветами, такими… Красивыми, маленькими… И пела мне песенки. Про зайчика.
Голос у нее ровный. Спокойный.
— Она бы тобой гордилась, — говорю. И голос все-таки дрожит. — Ты замечательная девочка.
Маша поднимает глаза. Смотрит на меня — долго, серьезно. Потом — улыбается. Тихо. Светло.
— Ты тоже замечательная, Женя.
Вечер подкрадывается незаметно. Мы читаем на диване — Маша под боком, теплая и уютная. Книжка про девочку Элли и Тотошку, волшебную страну за ураганом.
Мой голос садится все ниже, все хриплее. Горло саднит, несмотря на леденцы и чай. Таблетки отпускают — медленно, постепенно, и озноб возвращается, едва заметный, но настойчивый. Ничего, еще немного — доработать и домой. Горячий душ, теплая постель, литр чая…
Звук ключа в замке. Маша вскидывается:
— Папа!
Сердце дергается — глупо, по-детски, как у школьницы при виде старшеклассника. Прекрати, Евгения. Тебе не шестнадцать, ты взрослая женщина.
Дверь открывается. Он входит — и в комнате становится теснее. Не физически, как-то иначе. Воздух сгущается, электризуется. Темное пальто, темный костюм, белая рубашка без галстука. Верхняя пуговица расстегнута, волосы чуть растрепаны ветром, однодневная щетина.
Красивый.
Маша бросается к нему, он подхватывает ее на руки. Прижимает к себе, утыкается носом в макушку, закрывает глаза на секунду, и я вижу, как разглаживаются морщины у его глаз, как уходит напряжение из плеч. Вот оно — то, ради чего он живет. Единственное, что держит его на плаву.
— Как день? — спрашивает он, и голос мягкий, теплый, совсем другой, чем тот, которым он разговаривает со мной.
— Отлично! Мы гуляли! И учились! И читали книжку! Женя мне каштан подарила!
— Может, ты ей?
— Ну да, я ей! Но она мне тоже!
Он смеется. Смех меняет его лицо, делает моложе, живее. На секунду я вижу того человека с фотографий — светлого, счастливого — и что-то внутри сжимается больно и тоскливо.
Он опускает Машу на пол, поднимает глаза и смотрит на меня. Прямо, в упор. Взгляд тяжелый, темный, нечитаемый.
— Евгения.
— Добрый вечер, Владислав Андреевич.
Голос слишком хриплый. Он хмурится:
— Вы в порядке?
— Да. Немного горло болит.
— Маша вас заразила? Если вы…
— Нет, все хорошо.
Вранье, очевидное и прозрачное. Он знает, я знаю, что он знает. Но он не спорит — просто смотрит секунду-другую и отводит взгляд.
— Маша, наверх. Умываться и готовиться ко сну.
— Но па-а-апа…
— Маша.
Она надувает губы, но подчиняется. Топает вверх по лестнице, бурча что-то про несправедливость и «другие дети до десяти не спят».
Мы остаемся одни. Я стою у дивана, он — в дверях. Между нами три метра пространства, журнальный столик с книжкой, и целая пропасть невысказанного.
— Евгения, у меня к вам просьба, — голос деловой, ровный. Работодатель говорит с работником. — В эту пятницу корпоративное мероприятие, юбилей компании. Я буду занят около суток…
Он замолкает, потирает переносицу.
— Мне нужна няня для Маши. На весь вечер, возможно, на ночь.
— Конечно, я могу остаться.
— Это не все.
Он смотрит на меня — и что-то в его взгляде меняется. Что-то неуловимое.
— Мне нужно, чтобы вы поехали со мной. С нами. С Машей. Праздник в загородном ресторане. Маша поедет со мной, и мне нужен человек, который будет с ней, пока я буду занят.
— Это рабочее мероприятие?
— Да. Партнеры, клиенты. Официальный прием в пятницу вечером, после переговоры в субботу.
— Мне нужно будет присутствовать на приеме?
Он молчит секунду.
— Да.
Голова кружится — то ли от болезни, то ли от его слов.
— Владислав Андреевич, я не… это не входит в мои обязанности. Я няня. Я не умею на приемах, у меня нет одежды для…
— Все расходы за мой счет, — голос ровный, бесстрастный, будто он говорит о погоде. — Наряд, обувь, прическа, что там еще нужно женщинам. Все покрою полностью.
Я смотрю на него и не могу подобрать слова. Официальный прием. Люди в смокингах и вечерних платьях. Шампанское в хрустальных бокалах. Светские разговоры ни о чем…
— Я не знаю…
— Евгения.
Он делает шаг вперед.
— Мне нужен кто-то, кому я могу доверить Машу в незнакомом месте, среди чужих людей. Кто-то, с кем ей будет спокойно.
Пауза.
— Вы единственный человек, которому я доверяю.
Слова — как удар под дых. Он доверяет мне. Мне.
— Я подумаю, — голос срывается. Сглатываю — больно, очень больно.
— Мне нужен ответ сейчас.
— Хорошо… Хорошо, конечно…
Он кивает, разворачивается к лестнице.
— Владислав Андреевич.
Останавливается, не оборачивается.
— Почему я?
Долгая, звенящая тишина. Он поворачивает голову — в профиль. Линия челюсти, острый кадык, напряженная шея.
— Потому что Маша вам тоже доверяет. Спокойной ночи, Евгения. Хорошей дороги.
И уходит.