27 глава

Женя

Руки дрожат, когда я застегиваю пальто у входа в школу. Говорю себе — это от холода, но кого я обманываю?

Первый рабочий день. Точнее, первый день возвращения в жизнь, которую я так старательно пыталась забыть.

Школьный двор пестрит детьми — шумными, веселыми, разбегающимися в разные стороны, как разноцветные шарики. Я стою у ворот и высматриваю знакомые светлые косички среди десятков голов.

И вижу ее.

Маша выходит из дверей школы — и замирает на верхней ступеньке, будто не веря своим глазам. Рюкзак съехал на одно плечо, шапка сбилась набок, а лицо…

Лицо озаряется такой радостью, что у меня перехватывает дыхание.

— Женя!!!

Она срывается с места и летит ко мне — мимо одноклассников, мимо родителей, мимо учителей — врезается в меня на полном ходу, как тогда, в усадьбе, и я едва удерживаю равновесие.

— Ты пришла! Ты правда-правда пришла! Я думала, мне приснилось, что папа сказал, а оказывается не приснилось!

— Пришла, — смеюсь, обнимая ее, вдыхая знакомый запах детского шампуня и чего-то сладкого. — Куда ж я денусь от тебя?

Она поднимает голову, смотрит снизу вверх — и я вижу, как в ее глазах блестят слезы.

— Ты больше не уйдешь?

— Не уйду, — обещаю, хотя сердце сжимается от этих слов. — Пока ты меня не прогонишь сама.

— Никогда! — она мотает головой так яростно, что шапка окончательно слетает. — Никогда-никогда-никогда!

Подбираю шапку, натягиваю ей на голову, поправляю рюкзак. Все как раньше. Будто и не было этих месяцев пустоты.

Будто не было ничего…

— Маша, — к нам подходит высокий мужчина в темном пальто, и я узнаю Андрея — помощника Влада. Он кивает мне с легкой улыбкой. — Евгения, рад снова вас видеть. Владислав попросил передать — сегодня вы свободны в выборе маршрута. Можете провести время так, как захотите.

Свободны в выборе маршрута. Как дипломатично.

— Женя! — Маша дергает меня за рукав. — А пойдем в кино? Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Там новый мультик вышел, про драконов, Лерка уже смотрела и сказала, что там такой дракончик маленький, он фиолетовый и смешной, и…

— Пойдем, — соглашаюсь, не в силах отказать этим умоляющим глазам.

***

— Большое ведро! И колу! И эти штуки, как их… начос! С сыром!

— Ты все это съешь? — смеюсь.

— Мы вместе съедим! — она смотрит на меня так, будто это очевидно. — Ты же тоже будешь?

Конечно, буду. Куда я денусь… С моей Машей я готова и нарушить диету, только бы дольше на нее смотреть…

Мы сидим в полутемном зале, экран мерцает яркими красками, а Маша комментирует каждую сцену шепотом.

— Смотри, смотри, вот он! Фиолетовый! Я же говорила!

— Вижу, — шепчу в ответ, а сама смотрю не на экран, а на ее профиль, освещенный цветными бликами.

Она изменилась за эти месяцы. Вытянулась, повзрослела. Скулы стали четче, детская припухлость щек почти ушла. Но глаза — глаза остались те же. Огромные, доверчивые, с этой невозможной синевой, которую она унаследовала от…

Так…

— Женя, ты плачешь? — Маша вдруг поворачивается ко мне, и в ее голосе — тревога.

— Нет, — вытираю глаза. — Просто… соринка попала….

Она смотрит недоверчиво, но кивает. И берет меня за руку — маленькие пальцы сжимают мои, теплые, липкие от карамели.

Я держусь за эту руку, как за спасательный круг.

После кино мы идем в кафе — уютное, с мягкими диванами и лампами в виде облаков под потолком. Маша заказывает молочный коктейль и чизкейк, я — просто кофе.

— Ты почему не ешь? — она хмурится.

— Не голодная.

— Неправда. Ты всегда так говоришь, когда переживаешь…

Смеюсь — она помнит. Все помнит.

— Ладно, уговорила. Закажу тоже чизкейк.

Маша расплывается в довольной улыбке и начинает рассказывать — про школу, про подруг, про учительницу математики, которая «вообще не понимает, как объяснять нормально», про мальчика Диму, который дергает ее за косички.

— А ты что делаешь? — спрашиваю.

— Игнорирую, — она пожимает плечами. — Ты же сама говорила — если мальчик тупит, надо его игнорировать, пока не поумнеет.

Я это говорила? Кажется, говорила…

— А папа? — осторожно спрашиваю. — Как он?

Маша замирает с ложкой у рта. Смотрит в свою тарелку.

— Он… — она замолкает, подбирая слова. — Он старается. Очень. Каждый вечер со мной. Читает книжки, смотрит мультики. Даже в парк ходили, представляешь? Папа — и в парк. На качелях катался…

Улыбаюсь, пытаясь представить Влада на качелях. Не получается.

— Но он грустный, — продолжает Маша тихо. — Думает, что я не замечаю, но я замечаю. Он улыбается, а глаза — не улыбаются. Понимаешь?

Понимаю. Слишком хорошо понимаю.

— И еще он… — она вдруг замолкает, будто сболтнула лишнего.

— Что?

— Ничего, — быстро говорит, запихивая в рот огромный кусок чизкейка. — Вкусно!

Не настаиваю. Есть вещи, которые лучше мне не знать.

Мы сидим в этом кафе до самого вечера — разговариваем, смеемся, молчим. Маша показывает мне фотографии в телефоне — школа, подруги, рисунки. Я показываю ей своих детей из садика.

— Вот этот, Сережа, все время спрашивает про динозавров, — говорю.

— Как я про драконов! — хихикает она. — Женя, а ты по мне скучала?

— Каждый день, — отвечаю честно. — Каждую минуту.

Она обнимает меня прямо через стол, опрокидывая солонку.

— Я тоже. Так сильно, что иногда болело вот тут, — прижимает руку к груди. — Это нормально?

— Это любовь, — говорю тихо. — Она иногда болит.

Андрей деликатно появляется у столика, когда за окнами уже темнеет.

Дорога домой пролетает незаметно — Маша засыпает у меня на плече, убаюканная теплом машины и сытостью. Я смотрю в окно на проносящиеся огни города и пытаюсь унять сердцебиение.

Скоро увижу его.

Впервые за три месяца.

Это просто работа, говорю себе. Он — работодатель. Я — няня. Все профессионально, все правильно. У меня кто-то есть. Я ему так сказала. Соврала, конечно, но какая разница? Это граница, которую я провела. Которую он не должен теперь пересекать.

Которую я сама не должна пересекать.

Машина останавливается у знакомой высотки. Каждый камень, каждый куст во дворе — все то же самое. Будто я уезжала на день, а не на три месяца.

Андрей открывает дверь, я осторожно бужу Машу.

— Малыш, приехали.

— М-м-м, — она трет глаза. — Уже?

— Уже. Пойдем, солнце.

Она выбирается из машины, цепляется за мою руку, и мы идем к дому. Каждый шаг отдается в висках. Ближе. Еще ближе. В лифте я даже отпускаю руку малышки, чтобы чуть расслабиться.

Дверь открывается прежде, чем я успеваю позвонить.

И я вижу его.

Влад.

Он стоит в дверном проеме — высокий, в простой черной футболке и домашних штанах, босиком на холодном полу. Волосы влажные, будто только из душа.

И я понимаю, что ошиблась.

Он изменился. Сильно изменился. Но я не могу понять — что именно?

Осунулся? Да. Скулы стали резче, тени под глазами глубже. Седина на висках, которой раньше не было — или была, но я не замечала? Морщинка между бровей — новая, незнакомая.

Но дело не в этом.

Что-то другое. Что-то внутри.

— Папа! — Маша бросается к нему. — Мы были в кино! И в кафе! И там был дракончик фиолетовый!

Он подхватывает ее, прижимает к себе, и на секунду его лицо смягчается — та самая нежность, которую я видела только когда он смотрел на дочь.

— Расскажешь завтра, — говорит мягко. — Сейчас — зубы чистить и спать.

— Но я не хочу спа-а-ать! Рано еще!

— Маша, пока ты почистишь зубы и всем своим куклам, будет полночь.

— Ладно, — она надувает губы, но послушно идет в квартиру. — Женя, ты завтра придешь?

— Конечно, — обещаю.

Она обнимает меня, потом бежит наверх, топая по ступенькам.

И мы остаемся одни.

Я слышу свое дыхание, его дыхание, тиканье часов где-то в глубине дома.

— Спасибо, — говорит он наконец. Голос хриплый, низкий, незнакомо-знакомый. — За сегодня.

— Это моя работа, — отвечаю ровно. Или пытаюсь.

Он кивает. Молчит. Смотрит.

И вот тогда я понимаю, что изменилось.

Взгляд.

Он смотрит на меня так, будто…

Будто я — единственный источник света в темной комнате. Будто я — воздух, которым он не мог дышать три месяца. Будто я — ответ на вопрос, который он боялся задать.

Горящий. Голодный. Больной…

Взгляд человека, который…

Нет. Нельзя об этом думать. Не додумывать.

— Мне пора, — говорю быстро, отводя глаза. — До завтра.

— Женя…

— Да?

Он открывает рот — и закрывает. Качает головой.

— Ничего. До завтра…