28 глава

Влад

Дверь закрывается за ней — тихо, почти беззвучно — и я стою в прихожей как идиот, глядя на эту чертову дверь.

Ушла.

Разворачиваюсь, иду на кухню. Наливаю себе воды, хотя хочется чего-то покрепче. Нельзя. Маша еще не спит, и я обещал себе — никакого алкоголя…

Сажусь за стол. Стакан холодный в руках, а перед глазами — она.

Женя.

Господи, какая же она стала…

Пытаюсь мыслить объективно, отстраненно, как на деловых переговорах — оценить факты, отбросить эмоции. Но какая, к черту, объективность, когда при одном взгляде на нее у меня перехватывает дыхание?

Она похудела. Это факт. Щеки стали четче, скулы обозначились резче. Раньше в ней была такая мягкость, округлость — сейчас линии стали острее. Фигура изменилась тоже — подтянулась, видно, что занимается спортом. Раньше она не могла, я помню, что-то со здоровьем…

Волосы отросли, чуть ниже плеч. И цвет другой — или мне кажется? Нет, правда другой, чуть теплее, с медовым отливом на кончиках.

Одета по-другому. Не в те милые платья, в которых я привык ее видеть. Строгое пальто, темные джинсы, простой свитер — все сидит идеально, все подчеркивает фигуру, но при этом закрыто, собранно. Никакой небрежности, никакой случайности. Каждая деталь продумана.

Она выглядит увереннее. Держит спину прямо, смотрит в глаза, не отводит взгляд первой. Раньше она так не могла — смущалась, теребила рукав, прятала руки. Сейчас — нет. Сейчас она…

Красавица.

Господи, какая же красавица.

Откидываюсь на спинку стула, провожу ладонью по лицу. Это мои чувства говорят, не разум. Я понимаю это. Понимаю, что влюбленный мужчина — не объективный эксперт. Что мне она кажется самой красивой женщиной на земле просто потому, что я схожу по ней с ума уже три месяца.

Но даже если отбросить все это…

Она объективно прекрасна. И объективно — другая.

Только вот глаза…

Глаза меня мучают.

В них что-то не то. Что-то, чего я раньше не видел. Потерянность? Грусть? Надлом?

Она улыбается Маше — искренне, тепло. Но когда думает, что никто не видит, когда отвлекается на секунду — в глазах появляется это. Тень. Будто она смотрит куда-то внутрь себя и видит там что-то, чего не хочет видеть.

Она сказала, что у нее кто-то появился.

Тогда почему этот взгляд?

Если у нее новые отношения, если она счастлива с кем-то — почему эта тень? Почему эта потерянность? Счастливые женщины так не смотрят. Я видел достаточно женщин в своей жизни, чтобы знать разницу.

Может быть, она соврала?

Сердце пропускает удар от этой мысли. Пальцы сжимаются на стакане.

Нет. Одергиваю себя. Нет, хватит.

Зачем ей врать? Какой смысл? Она могла просто сказать — не хочу иметь с тобой ничего общего. Могла послать к черту — заслуженно, справедливо. Зачем придумывать какого-то мужчину?

Чтобы я отстал.

Чтобы провести черту.

Чтобы…

Чтобы защититься. От меня. От того, что я могу сделать снова.

Логично. Правильно. Умно.

Она всегда была умной.

— Папа!

Вздрагиваю. Маша стоит в дверях кухни — уже в пижаме, волосы влажные после душа, в руках — плюшевый медведь, которого Женя подарила.

— Ты что тут сидишь один? — она подходит, забирается ко мне на колени. — Грустный такой.

— Не грустный, — вру. — Просто думаю.

— О чем?

О ней. О Жене. О том, какой я идиот.

— О работе, — говорю вместо этого.

— Скучно, — Маша морщит нос. — Давай я лучше расскажу, как мы сегодня гуляли!

— Давай.

И она рассказывает. Без остановки, захлебываясь словами, перескакивая с темы на тему. Про кино, про дракончика, про попкорн, который они ели из одного ведра. Про кафе, про чизкейк, про мальчика за соседним столиком, который ковырял в носу и Маша показала ему язык.

— А Женя сказала, что так нельзя, — хихикает она. — Но сама тоже смеялась, я видела!

Слушаю. Киваю. Улыбаюсь.

А внутри — больно. Так больно, что трудно дышать.

Они могли бы делать это каждый день. Могли бы быть семьей. Если бы я не…

— Пап, — Маша вдруг становится серьезной. — А Женя теперь будет всегда с нами?

— Она будет приходить каждый день, — отвечаю осторожно. — Забирать тебя из школы, гулять…

— Нет, я не про это, — она качает головой. — Я про… ну… насовсем. Я хочу… Чтобы она жила с нами.

Горло сжимается.

— Маша…

— Ты же ее любишь, — говорит она просто, будто это очевидно. — Я знаю. Ты сам сказал.

— Это сложнее, малыш. Гораздо сложнее.

— Почему?

Потому что я все испортил. Потому что она меня не простила. Потому что у нее кто-то есть — или нет, но она так сказала, а значит, не хочет меня. Потому что я — последний человек на земле, которому она может доверять.

— Взрослые… — начинаю и осекаюсь. Ненавижу эту фразу. — Я сделал ошибку, Маша. Большую ошибку. И теперь…

— Попроси прощения, — перебивает она.

— Уже просил.

— Еще раз попроси. Женя добрая. Она простит.

Если бы все было так просто.

— Пора спать, — говорю мягко. — Завтра в школу.

Она вздыхает, но не спорит. Я несу ее в комнату, укладываю, подтыкаю одеяло. Она хватает меня за руку.

— Пап.

— М?

— Ты правда ее любишь?

Смотрю на нее — на эти огромные синие глаза, на серьезное личико — и не могу соврать.

— Правда.

— Тогда не сдавайся, — шепчет она. — Женя говорила, что если чего-то очень хочешь — надо бороться. Даже если страшно.

Наклоняюсь, целую ее в лоб.

— Спи, малыш.

— Обещай, что не сдашься.

— Маша…

— Обещай!

— Обещаю, — говорю, потому что не могу иначе.

Она улыбается — сонно, счастливо — и закрывает глаза.

Выхожу из комнаты, прикрываю дверь. Стою в коридоре, прислонившись к стене.

Обещал.

Черт.

Душ горячий, почти обжигающий. Вода бьет по плечам, по спине, по затылку. Закрываю глаза — и вижу ее.

Женя.

Как она стояла сегодня на пороге. Как смотрела — холодно, отстраненно, держа дистанцию. Как ее губы произнесли: «Это моя работа». Как она развернулась и ушла, не оглянувшись…

А потом — та Женя. Три месяца назад. Та ночь.

Ее глаза — затуманенные, темные от желания. Ее руки на моей спине. Ее тихий стон, когда я…

Сжимаю кулаки. Упираюсь лбом в холодный кафель.

Хватит. Хватит себя мучить.

Она сказала — у нее кто-то есть. Сказала — между нами ничего не может быть. Сказала — достаточно ясно, достаточно твердо.

Я должен это принять.

Должен радоваться, что она вообще согласилась вернуться. Ради Маши. Не ради меня — ради Маши.

Это больше, чем я заслуживаю.

Это гораздо больше.

Выключаю воду. Стою, стекая, глядя на запотевшее зеркало.

Там, за слоем пара — мое отражение. Размытое, нечеткое. Я и сам себя не узнаю в последнее время.

Как я мог так поступить? Неужели тогда я так боялся?

Страх. Вот как. Тупой, животный страх. Страх потерять контроль. Страх впустить кого-то. Страх, что если она останется — я сломаюсь окончательно.

И вот — сломался все равно. Только теперь еще и без нее.

Обматываю полотенце вокруг бедер. Иду в спальню.

Кровать огромная, холодная. Ложусь, смотрю в потолок.

Она где-то там сейчас. В своей квартире. Может быть, с ним — с тем, кто у нее «появился».

Сжимаю зубы.

Нет. Не думать об этом. Не представлять.

Но мозг — сволочь. Подкидывает картинки. Ее улыбка — но не мне. Ее смех — но не со мной. Ее руки на чужом теле. Ее губы на чужих губах.

Переворачиваюсь на живот, утыкаюсь лицом в подушку.

Зачем ей врать?

Вопрос не отпускает. Крутится, как заезженная пластинка.

Тот взгляд. Эта потерянность. Эта тень в глазах.

Если она счастлива с кем-то — почему?

Если не счастлива — зачем говорить, что кто-то есть?

Она защищается?

От меня?

Потому что я сделал ей больно. Потому что она мне не доверяет. И правильно. Кто бы доверял?

Но эта мысль — что она могла соврать, что «кто-то» может быть выдумкой, щитом — она не дает покоя.

Надежда. Проклятая, мучительная надежда.

Я не заслуживаю надежды.

Но не могу от нее избавиться.

Маша сказала — не сдавайся.

Даже если страшно.

Страшно — это мало сказать. Я в ужасе. В абсолютном, парализующем ужасе. Потому что если я попробую снова, если попытаюсь — и она скажет «нет»…

Я этого не переживу.

Но если не попробую…

Тоже не переживу.

Закрываю глаза.

Женя…

Ее лицо — последнее, что я вижу перед тем, как провалиться в тяжелый, беспокойный сон.

И первое, о чем думаю, когда просыпаюсь.