30 глава

Суббота начинается с паники.

Нет, не так. Суббота начинается с того, что я просыпаюсь в шесть утра без будильника, лежу в темноте и смотрю в потолок, пока за окном медленно сереет небо. В голове крутится одна-единственная мысль, навязчивая и глупая: что подарить мужчине, у которого есть все?

Я перебираю варианты, пока завариваю кофе. Книга — банально. Алкоголь — я дарить не хочу. Одежда — смешно, учитывая, что один его пиджак стоит как моя месячная зарплата в садике. Что-то для дома — у него дизайнерская квартира, куда мне? Что-то личное — а вот тут я замираю с кружкой у губ, потому что «личное» подразумевает близость, которой между нами нет.

Не должно быть.

Хотя после того поцелуя…

Нет. Не думать. Не вспоминать, как его губы прижались к моим, как его пальцы впились в мои волосы, как все тело стало мягким и непослушным. Не вспоминать.

Но вспоминаю, конечно…

Потому я утром сразу еду в торговый центр.

Сперва парфюмерия. Я бродила между стеллажами битый час, открывала флаконы, подносила к носу тестеры, пока запахи не смешались в одну тяжелую сладковатую массу и голова не начала гудеть. Все не то. Слишком сладко, слишком резко, слишком обычно. Я даже не знаю, какой парфюм он носит — знаю только, как пахнет его кожа, когда он стоит слишком близко. Что-то древесное, теплое, с горчинкой. Что-то, от чего хочется закрыть глаза и уткнуться носом в его шею.

Господи, Женя, соберись…

Потом хожу по магазинам с мужской одеждой. Галстуки, шарфы… Я трогаю кашемир, шелк, итальянскую кожу — и все кажется каким-то… не то. Подарок-отписка. Подарок от секретаря, который не знает шефа лично и ориентируется на ценник. А я хочу — ну вот как объяснить? — я хочу, чтобы он развернул обертку и понял. Чтобы посмотрел на эту вещь и увидел, что я думала о нем. Именно о нем, а не о его кошельке, статусе и размере гардеробной.

На третьем этаже я забредаю в ювелирный магазин — скорее от отчаяния, чем от идеи — и останавливаюсь у витрины с мужскими аксессуарами.

Запонки.

Они лежат на черном бархате под мягким светом — квадратные, из белого золота, с тонкой гравировкой по краю. Не кричащие, не пошлые, без камней и вензелей. Строгие, лаконичные, с той самой выверенной элегантностью, которая так похожа на него самого. На то, каким он бывает, когда не прячется за холодной маской.

— Могу показать, подсказать? — продавщица уже рядом, улыбается профессиональной улыбкой.

— Да, пожалуйста.

Она достает коробочку, открывает. Я беру одну запонку, кручу в пальцах. Тяжелая, приятная на ощупь, идеально гладкая. Гравировка — геометрический узор, переплетение линий, которые при ближайшем рассмотрении складываются в подобие лабиринта.

Лабиринт. Символично до абсурда…

— Сколько стоят эти? — спрашиваю, уже зная, что куплю.

Она называет цену. Я на секунду забываю, как дышать.

Это моя зарплата в садике. Вся, целиком, до копейки. За один месяц работы…

Но он же заплатил мне за месяц работы уже. И я не оголодаю, в случае чего… так что…

— Заверните, пожалуйста.

Продавщица, видимо, что-то читает на моем лице, потому что спрашивает осторожно:

— Подарочная упаковка? У нас есть несколько вариантов — с лентой, в фирменной коробке, или…

— Самую красивую, — говорю, и голос почти не дрожит.

Выхожу из магазина с маленьким пакетом. Иду по торговому центру и чувствую себя одновременно счастливой и безумной. Мама бы сказала, что я сошла с ума. Мама бы сказала, что он мне никто, зачем такие траты. Мама бы сказала много чего, и поэтому маме знать не обязательно…

Но по дороге домой, сжимая пакет в руках, я вдруг думаю: а ведь это даже не про деньги. Мне не жалко. Ни капли, ни рубля. Мне жалко только, что я не могу подарить ему что-то по-настоящему ценное. Что-то, что он не сможет купить сам.

Себя, например.

Хах, а зачем ему я? Тот поцелуй и все его слова могут быть… Просто эмоциональным всплеском.

За семь часов до ужина, я уже стою перед открытым шкафом в одном белье и разглядываю свой гардероб так, будто собираюсь на Нобелевскую церемонию.

Черное платье — слишком строгое. Будто на похороны собралась, а не на праздник.

Зеленое — слишком короткое. Я покупала его в приступе смелости, и как только похудела до эмки, и надевала ровно один раз, на корпоратив в садике, где воспитательница Тамара Ивановна посмотрела на мои колени так, будто я явилась в купальнике…

Бежевое — скучное.

Бордовое... Я достаю его с дальней части вешалки, встряхиваю. Трикотаж, мягкий, струящийся. Не вызывающе, но и не монашески — глубокий вырез, длинные рукава, юбка чуть выше колена. Цвет — темный, глубокий, как хорошее вино.

Надеваю. Смотрю в зеркало.

Снимаю.

Надеваю зеленое. Кручусь перед зеркалом. Нет, действительно слишком короткое, я не смогу нормально сесть, не думая о подоле каждую секунду.

Снимаю.

Достаю синее, которое купила месяц назад и еще ни разу не носила. Сдержанное, с V-образным вырезом и поясом на талии, длина до середины икры. Надеваю. Стою перед зеркалом. Вроде бы неплохо, но... слишком официально.

Снимаю.

Снова бордовое. Снова зеркало. Поворот влево, поворот вправо. Волосы распустить или собрать? Распустить — мягче, женственнее. Собрать — строже, увереннее. Или полусобрать? Мягкие локоны у лица, остальное наверх?

Мама заглядывает в комнату, видит гору платьев на кровати и меня — растрепанную, в одном бордовом платье и одном чулке.

— Куда собираешься?

— На день рождения. К... знакомым.

— К знакомым, — повторяет она с той интонацией, которая означает «я все прекрасно понимаю, но промолчу, чтобы не лезть со своими советами». — В этом платье?

— А что не так с этим платьем?

— Ничего. Очень красиво. Вырез только глубоковат.

— Мам…

— Я просто говорю. Ты взрослая девочка, сама решай.

Она уходит. Я смотрю на вырез. Он нормальный. Совершенно нормальный. Ничего лишнего не видно. Ну, почти ничего…

Снимаю бордовое. Надеваю черное. Стою. Нет, похороны все-таки. Снимаю.

Бордовое все же лучше.

Волосы — распущенные, легкие волны. Макияж — чуть ярче обычного, но не боевая раскраска. Подчеркнутые глаза, ресницы, на губах — телесный блеск, потому что яркая помада на день рождения работодателя — это уже заявление, которое я делать не готова.

Духи выбираю тяжелее, чем мои повседневные. Одно нажатие на запястья, одно — на шею, за уши. Достаточно, чтобы ощущалось, когда он будет рядом. Если он будет рядом. Если подойдет достаточно близко…

Сережки — маленькие, серебряные капельки. Мамин подарок на выпускной. Они придают мне уверенности, хотя рационально я понимаю, что уверенность должна быть во мне всегда и не зависеть от того, как я выгляжу.

Туфли — на небольшом каблуке, черные, классические. Я и так ему по плечо, не нужно добавлять высоту. И каблуки — это красиво, но Маша наверняка потащит меня куда-нибудь бегать, и я не хочу ковылять, как цапля на льду.

Последний взгляд в зеркало. Последний вдох. Последняя мысль — зачем я все это делаю? Для кого? Для девятилетней девочки? Для мужчины, которому я сама сказала, что у меня кто-то есть?

Для себя.

Для себя, Женя. Потому что ты заслуживаешь чувствовать себя красивой, даже если это ничего не изменит.

Ладно. Хватит врать. Для него. Я наряжаюсь для него. И пусть весь мир подождет.

***

Такси останавливается у знакомой высотки, и мне нужна целая минута, чтобы выйти. Водитель терпеливо ждет, поглядывая в зеркало. Я сижу на заднем сиденье, сжимаю в одной руке подарочный пакет, в другой — телефон, и уговариваю себя, что все будет нормально.

Все просто. Подарить запонки, помочь с тортом, посидеть пару часов и уехать. Никаких поцелуев у двери, никаких горячих рук на талии, никаких «у тебя правда кто-то есть?»…

А если все же спросит?..

Выхожу из такси. Холодный воздух обжигает щеки, и это хорошо — румянец от мороза выглядит естественнее, чем румянец от смущения или волнения.

Поднимаюсь на лифте, и зеркальные стены отражают меня со всех сторон. Я выгляжу хорошо в этом бордовом платье, с подарочным пакетом, с легкой тревогой во взгляде. Выгляжу неплохо, если не присматриваться. Если присматриваться — видно, как пальцы слегка подрагивают, как грудь поднимается чуть чаще, чем нужно.

Звоню в дверь.

Топот. Быстрый, легкий — Машин. Дверь распахивается, и я вижу ее — и не могу сдержать смех.

— Женя!!!

Маша стоит передо мной в фартуке, который ей явно велик — он волочится по полу, завязки болтаются, а сам фартук — белый, наверное, когда-то белый — сейчас представляет собой произведение абстрактного искусства. Шоколадные разводы, белые мазки крема, брызги чего-то ягодного, россыпь муки на подоле.

Но лицо — лицо это шедевр. Крем — на щеках, на лбу, на кончике носа, даже каким-то образом на ухе. Шоколад — на подбородке и вокруг рта. Волосы — слипшиеся, с белой полоской крема в челке, будто она решила сделать мелирование, но выбрала для этого масляный крем вместо краски.

— С днем рождения нашего папу! — выпаливает она, хватая меня за руку и затягивая внутрь. — Проходи-проходи-проходи, тортик почти готов, только крем еще надо сверху намазать, и ягодки положить, и я хотела написать «С днем рождения, папа» шоколадными буквами, но у меня буква «р» никак не получается и вообще я перепутала и написала «С нем дождения», и пришлось слизывать… ой, снимать ложкой и заново, и теперь крема мало, и...

— Дыши, — смеюсь, наклоняясь к ней и вытирая пальцем крем с ее носа. — Давай по порядку. И тебе надо отмыться!

— По порядку скучно! Пойдем на кухню, я тебе покажу!

Она тянет меня по коридору, и я успеваю бросить взгляд в гостиную.

И замираю.

Гостиная, которую я помню просторной и минималистичной — несколько предметов мебели, ни одной лишней детали — сейчас выглядит иначе. На длинном столе вдоль стены — коробки. Подарочные коробки разных размеров, обернутые в дорогую бумагу: матовую черную с золотым тиснением, серебристую с атласными лентами, темно-синюю с гербовой печатью какого-то бренда.

Их много. Очень много. Я пытаюсь сосчитать и сбиваюсь на двенадцатой, потому что некоторые стоят друг на друге, а некоторые — такие большие, что занимают полстола. Рядом — пакеты из бутиков, которые я видела только на витринах и у блогеров. Рядом — длинный конверт, перевязанный золотой лентой, и, судя по логотипу, там что-то автомобильное. Рядом — маленькая бархатная коробочка от ювелирного дома, название которого я даже произнести правильно не смогу.

Я смотрю на это великолепие, потом опускаю взгляд на свой пакет. Маленький, аккуратный, с логотипом ювелирного магазина, который, конечно, вполне приличный, но рядом с этой коллекцией он выглядит...

Я чувствую, как внутри что-то проседает. Мой подарок — целая зарплата, отданная без сомнений, выбранная с любовью — здесь, в этой комнате, среди всего этого изобилия, кажется маленьким и нелепым. Не потому что он плохой. Он прекрасный. Но масштаб... Масштаб другой. Масштаб его жизни — другой. И как бы я ни старалась, как бы ни выбирала, ни мучилась перед витринами, я всегда буду девочкой из другого мира, которая пытается дотянуться до его уровня и неизбежно промахивается.

Запонки из белого золота с гравировкой. Там, на столе, наверняка есть часы, которые стоят как моя квартира. И кто-то — партнер, друг, деловой знакомый — даже не задумывался о цене, просто позвонил ассистенту и сказал: «Подберите что-нибудь для Влада».

А я вчера стояла у витрины, считала цифры на ценнике…

— Женя, ну ты идешь?! — Маша дергает меня за руку.

— Иду, иду.

Прячу пакет в сумочку. Подарю потом. Или вообще не подарю — скажу, что забыла, что не успела выбрать, что…

Нет. Хватит. Я выбрала этот подарок с любовью. Он не про деньги. Он про то, что я думала о нем. Что представляла, как эти запонки будут смотреться на его манжетах. Что трогала их в магазине и думала о его руках…

Кухня выглядит так, будто здесь произошел кондитерский взрыв. Мука — на столешнице, на полу, на стульях. Миски с остатками теста и крема выстроились шеренгой у мойки. Пакет с ягодами — надорванный, из него выкатились несколько малинок и лежат на полу маленькими красными шариками. Кондитерские мешки — два использованных и один девственно чистый — разбросаны на столе. И посередине всего этого хаоса, на большой стеклянной подставке, стоит торт.

Он... прекрасен. По-своему, по-детски, неуклюже прекрасен. Два коржа — слегка кривоватых, но пропитанных кремом щедро, от души. Сверху — белая глазурь, нанесенная с энтузиазмом, но без особой ровности, с подтеками по бокам. И на самом верху, шоколадными буквами, написано «С днем рожде» — и дальше пустота, потому что, видимо, крем закончился на букве «е».

— Видишь? — Маша указывает на торт с гордостью художника, представляющего публике свой магнум опус. — Осталось только дописать «ния, папа» и ягодки сверху. И по краям тоже крем, повар сказал, как уходил, что нужно по краям, типа розочками, но у меня розочки получаются как… как…

— Как кляксы?

— Хуже! Как лягушки! Плоские такие и зеленые, потому что я случайно зеленый краситель туда капнула…

Я смеюсь — громко, свободно, так, как давно не смеялась. Снимаю пальто, закатываю рукава платья, мою руки.

— Так. Показывай, что у нас есть.

— Вот крем, вот мешок, вот насадка для розочек, — она выкладывает все передо мной, как хирургическая сестра перед операцией. — И вот ягоды, только малина немножко помялась, потому что я на нее села. Случайно.

— Ты села на малину?

— Она была на стуле! А я не посмотрела!

— Ладно, — я заглядываю в миску с кремом. Его осталось мало, Маша права. — Давай сначала допишем надпись. У тебя есть еще шоколад?

— В холодильнике! Вот этот, горький.

Я ломаю шоколад, растапливаю на водяной бане, а Маша убегает мыться, а уже переодетая Маша сидит на табуретке рядом и болтает ногами. Она рассказывает, как они с поваром начинали печь этот торт утром, как первый корж сгорел и пришлось делать заново.

Шоколад растаял. Я наполняю им кондитерский мешок, примериваюсь к торту.

— «Ния, папа»? — уточняю.

— Да! И восклицательный знак! И сердечко, если поместится!

Вывожу буквы осторожно, стараясь попасть в размер и стиль того, что уже написала Маша. Получается не идеально — мои буквы ровнее и мельче, чем ее, — но Маша одобрительно кивает.

— Отлично! Теперь ягодки!

Мы укладываем малину и голубику по краю торта — Маша кладет одну ягодку на торт, две — себе в рот. Я делаю вид, что не замечаю.

— А крем по бокам? — спрашиваю.

— Розочками! Обязательно розочками!

Беру кондитерский мешок с белым кремом, насадку-звездочку, и начинаю выдавливать розочки по нижнему краю торта. Получается... ну, получается лучше, чем «лягушки», но до профессиональной кондитерской мне далеко.

— Красиво, — Маша смотрит, затаив дыхание. — Ты умеешь все на свете.

— Далеко не все, солнце.

— Все-все. И готовить, и рисовать, и придумывать истории, и косички заплетать, и вот теперь — розочки делать.

— Маш, а папа знает про торт? И почему повар ушел раньше?

— Не-а! Это сюрприз! — она прижимает палец к губам и тут же облизывает его, потому что на пальце был крем. — Он с утра в кабинете сидит, к нему приходили какие-то дяди с подарками, а потом один дядя остался и они разговаривают. Долго уже. Андрей сказал, что это важный деловой разговор, и мы не должны мешать… А повар все сделал и папа его отпустил, а я взрослая и сама справилась с тортом! Ну, почти…

— В день рождения — деловой разговор?

Маша пожимает плечами с видом ребенка, давно привыкшего к тому, что папин мир работает по другим правилам.

— Он всегда работает. Даже когда не работает — все равно работает. Только когда со мной — не работает. И когда ты рядом — тоже.

Я замираю с мешком крема в руке.

— Что?

— Ну, когда ты приходишь, он телефон убирает. И ноутбук закрывает. Я заметила.

Она говорит это между делом, раскладывая голубику, и даже не подозревает, какой эффект ее слова оказывают на мое сердцебиение.

Он убирает телефон, когда я прихожу. Закрывает ноутбук. Человек, который работает всегда, — перестает работать, когда я рядом.

— Давай еще розочек, — говорю, чтобы занять рот чем-то, кроме глупой, расплывающейся улыбки. — Вот тут, по верхнему краю.

— И сердечко! Из ягод! Посередине! Рядом с надписью!

— Маша, там уже нет места...

— Тогда маленькое сердечко! Вот такусенькое! — она показывает пальцами размер горошины.

— Ладно.

Выкладываю из малинок крошечное сердечко рядом с восклицательным знаком. Маша одобряет.

И в этот момент я слышу, как где-то в глубине квартиры открывается дверь кабинета, и низкий голос — его голос — говорит кому-то:

— Спасибо, что заехал. Ценю.

Шаги по коридору. Два голоса — один его, второй незнакомый.

Сердце подпрыгивает к горлу.

Маша широко улыбается, хватает торт обеими руками — я едва успеваю подхватить подставку — и шепчет:

— Свечи! Быстро!