Глава 11 — "На берегу"
— Божечки… Холодно-то как! — кутаюсь в махровую простыню, стоя босиком на снегу. Я вообще-то неженка. Водичку люблю теплую.
Жду своей очереди в прорубь.
Тихомиров курит рядом со спасателем — Добрыней. У того в руках широкий и длинный поводок, который он пристегивает за талию всем, кто идёт окунаться. Чтобы не унесло под лёд или, если станет плохо, быстро вытащить.
— Давай-ка… — пристегивает мне.
— Это сильно шокирующе?
— Да ну… — усмехается Добрыня. — Ерунда. Как фурой собьёт! Аха-ха… — стебут меня на пару с Тихомировым.
Вешаю простыню на перекладину.
Подхватывая горсть снега растираю плечи. По ощущениям — как наждачкой.
Но решила же!
— Боже, дай мне ребеночка, пожалуйста, — прошу я шепотом. — Хоть какого-нибудь! Но чтобы мой стал.
Наступаю на первую ступеньку, погружая ногу в воду.
— Ма-мо-чка… А-а-а! — мне кажется мои глаза стекленеют от шокирующего холода.
В проруби плавает несколько маленьких льдинок.
— Чалкина, дыши! — смеётся Свет.
— Холодно!
— Не ври! — смеется. — Вода холодной не бывает. Всегда плюсовой температуры!
Делаю три быстрых шага вниз и, зажмурившись, плюхаюсь, с головой уходя под воду.
Сердце сводит в грудной клетке. Выныриваю, громко втягивая воздух.
Точно… Как фура сбила!
Телу больно, и одновременно ничего не чувствую. Оно в панике. Перед глазами мельтешит. Адреналина море! Ощущение, что я сейчас умру!
— Выходи! Давай-давай… — тянет руку Тихомиров.
— Три раза надо, — шевелю застывшими губами.
И зажмуриваясь, опять погружаюсь с головой.
Хапнув воздуха, сразу же ныряю в третий раз. Потому что если отдышусь, то точно не смогу.
Ощущаю рывок ремня за талию.
Сердце панически скачет по грудной клетке, как отбойный молоток.
Я чувствую, как распадаются собранные в шишку волосы по плечам.
Хватаюсь за пальцы Света и Добрыни. Ноги скользят по ступенькам. Они выдергивают меня с лестницы на снег.
Тело трясет и одновременно жарко.
— Живая?
Дар речи отнялся.
— Или рот в рот откачать?
— Ни-ни-ни… — стучат мои зубы.
Он накидывает на меня махровую простыню и подхватывает на руки.
Несёт в небольшой шатер.
Там люди…
Одеваются, раздеваются… Тусклый свет…
Руки и ноги словно ватные. Тело расслабляет так, что не могу заставить себя пошевелиться.
Работает тепловая пушка.
Он ставит меня прямо перед ней.
Снимает с плеча рюкзак. Достает маленький термос, наливает мне чай.
— Ну как оно, Светлячок, просветлилась?
Истерично улыбаюсь.
Тяну руку за чаем.
— Погоди, кипяток.
С размахом, отправляю мокрые плети волос вперёд, наклоняясь и просушивая их простыней.
Кончики метут пол.
— Чалкина, не вводи людей во грех! — слегка щелкает резинкой моих трусиков от купальника, выправляя их на ягодице.
Пискнув, распрямляюсь, шлепая его по руке. С возмущением смотрю на него.
Ухмыляется, гад.
— Ты зачем волосы-то мочила?
— С головой же принято.
— Воцерковленная что-ли? — косится на меня с подозрением.
— Нет… Просто это как… аскеза такая. Хочешь что-то получить, надо взять на это аскезу — отказаться от чего-то, что любишь или принять что-то, что тебе сложно делать. И если уж выполнять ее, то честно! Вот. Кто-то берет аскезу — сладкое там не есть, мясо не есть, или сексом не заниматься. А я такую взяла.
— А чего загадала?
— Всё то же.
— Мужика с ребенком?
— Тоже пойдет. Я не торгуюсь. Если к ребенку мужчина хороший прилагается, я согласна.
— Согласна она… — саркастически.
— А что за сарказм? — упираю руку в бок и обличающе прищуриваюсь. — Не ты ли жену "с прицепом" ищешь, м?
— Девчонки насплетничали?
— А что, это какой-то секрет?
— Да нет. Не секрет. Ищу.
Стоит, пьет мой чай.
— Ладно, одевайся, жду тебя в машине.
Уходит.
Смотрю ему вслед.
Чувства противоречивы…
Ну конечно же — нравится! Хотя и совершенно "не мой" мужчина. Нравится на уровне инстинктов. Как самец впечатляет. Но я никогда не решалась на самцов. Хотя они меня сразу пеленгуют. Любят хорошеньких кукол… А я им не доверяю и боюсь. Что у нас общего? Я не самка…
Тихомиров какой-то другой самец. У него там ещё сердце… Большое. В своей брутальной версии, конечно. Но есть!
Но, Валентина Ивановна говорит — кобель! А она говорит всегда прямо и честно.
Да и… бездетные мы с ним оба.
В общем, просто так облизывается, покуражиться. А это — нет! Чалкина не такая. Да-да… Дружить будем, волонтерить. А секс… Секс только по любви!
Но пока что, любовь может и была какая-никакая. А секса все больше не было. Только акты, соития, да коитусы, долги еще супружеские.
А с ним может и был бы… — рождается где-то внутри тоненький голосок. Но я игнорирую его. Ну… нет! Не вывезу я такого краткосрочного романа. Унизительно как-то, греть ему постель, пока он свой прицеп не найдет.
Да и даже чисто физически не могу его на себе представить. Он же огромный и тяжелый как танк! А я дама хрупкая…
Только дружить!
За ширмой быстро переодеваюсь. Обматываю волосы сухим полотенцем. И надев капюшон, выхожу из шатра.
Иду к джипу, размахивая пакетом. Но Тихомирова в нем нет. И двери закрыты.
— Ну, здрасьте… — растерянно оглядываюсь.
Зачем так делать?!
Моя сумочка осталась у него в машине. А там всё!
Добрыня у проруби, вспоминаю я, знакомый Тихомирова. Попрошу его набрать.
У проруби уплотняется толпа и словно что-то происходит.
Оставляя пакет у колеса, иду в ту сторону. Ну сто процентов Преподобный там!
Сердце мое начинает стучать тревожно.
Хоть бы ничего не случилось…
— Ребенка отпустил моего! — орет какой-то мужик.
Мне кажется, он не совсем адекватным.
Толпа недовольно ропщет.
На руках у Тихомирова рыдающий мальчик лет пяти, завёрнутый в его большую куртку.
— Я сказал, мой пацан окунется, значит, окунется!
— Да разве можно малыша силой! — возмущаются женщины. — Стресс такой! Сердечко остановится!
— Это мой сын! Я вашего мнения не спрашивал. Дай сюда! — дёргает к себе ребенка.
Тихомиров уворачивается. Нога соскальзывает в сантиметрах рядом с прорубью. Но удержавшись, он отыскивает равновесие.
У меня поджимается от страха живот.
Улетит сейчас с ребенком туда! А там старушка какая-то. Старушка соскальзывает со ступеньки, обмерзшей льдом и падает назад.
Ужас…
— Добрый, ментов вызывай! — рявкает Тихомиров.
— Вызывают, держи его! — вытаскивает Добрыня эту пожилую женщину. — От проруби все отошли!
Все пятятся, но папаша не даёт отойти Тихомирову.
— Как вы себя чувствуете? — спрашивает у старушки Добрыня.
Она как рыба втягивает воздух, хватаясь за его руки.
Сумасшедший папаша не отстаёт от Света с ребенком.
— Что вы стоите?! — смотрю на сомневающихся мужчин — вмешиваться или нет.
— Ну его нахер, связываться! Его сын… Виноватым потом окажешься… — обсуждают.
— Дай сюда моего сына, сказал! — орет папаша. — Или вместе с ним полетишь!
Пихает их.
Мальчик испуганно кричит, хватаясь за шею Тихомирова. Скользят по льду… и сейчас их “собьёт фура”.
— Не трогай их! — подлетаю я, отталкивая неадекватного мужика.
Оступившись, он летит в прорубь.
Господи боже! — зажмуриваюсь я.
Главное, не головой об лёд!
Подбегает женщина-спасатель, забирая из рук Тихомирова ребенка.
Мужик, матерясь, выныривает. Теряет равновесие на лестнице, снова летит назад. И сам не выныривает больше, всплывая спиной вверх.
Не дыша, смотрю на эту страшную картину.
— Да чтоб тебя, собака сутулая! — ворчит Тихомиров, поднимая рукав объемного свитера до локтя. Ложится на лёд, хватает его за локоть. Вытаскивают папашку вместе с Добрыней. Его кожа царапается об неровный лед.
— Девушка его толкнула… — обсуждают в толпе.
— Сбежала отсюда! — кидает мне в руки ключ от машины Свет.
Поймав, продолжаю стоять на месте, словно ноги вмерзли в снег.
— Бегом! — шикает на меня он.
Пячусь, делая несколько шагов назад.
Но я же… Не толкала его в прорубь. Я просто защищала Тихомирова с ребенком. Чтобы он не столкнул их!
Рассерженный взгляд Тихомирова заставляет меня отступить ещё дальше.
Очухавшегося, покачивающегося мужика ведут под руки в шатер.
— Пьяный… — шушукают в толпе. — Как не стыдно на Крещение-то…
Добрыня строит толпу, строго объясняя, как себя вести рядом с прорубью. Долбит лёд на ступеньке железным колом.
Свет хватает меня за локоть и тащит к машине.
— Я что тебе сказал, а?!
— Но я же…
— Давай вот сразу на берегу договоримся, Чалкина, что ты слушаешься меня как собака Павлова!
— На каком ещё "берегу"?.. — лепечу я, стараясь успевать за его быстрым шагом.
— На берегу проруби, блядь…
Рывком усаживает меня в машину.
Всовывает мне в руки термос и шоколад.
— Сидеть!
Хлопает дверцей, вздрагиваю от грохота.
Протерев лицо руками, встряхивается и идёт обратно, натягивая балаклаву на лицо.
— Хамло какое…
Вздыхая, шуршу шоколадкой.
Хоть бы не убил там эту “собаку сутулую”…
Посадят же. Катайся потом к нему с передачками…