Глава 41 — Грузовики

А ему ну никак нельзя встревать в драки! Ведь впереди у нас куча инстанций.

И мне хочется вместо него. Самой. Самой этому мерзкому мужику каким-нибудь прутом зарядить.

Но мы — будущие родители. И это важнее всех тех эмоций, что рвут изнутри. И требуют сатисфакции за Кузьму.

— Свет… — выдыхаю я. — Стой.

Игнорируя меня, хватает мужика за шкирку.

— Нет! — рявкаю я. — Не трогай его.

Сжимая кулак, Свет вдавливает им в скулу мужика, впрессовывая его в стену дома.

— Мужик, ты кто? — лепечет тот.

— Я… я — отец, — кивает на Кузю.

— Венц?! — взвизгивает нетрезвая мать.

Открыв рот, теряю равновесие от того как поток обстоятельств, мыслей и догадок кружится вихрем, грозясь сложиться в четкую картинку: отец — Венц. Она их перепутала сейчас!

— Руками-то не маши! Пожалеешь! — пытается вывернуться мужик. — У меня ВИЧ, кровь пустишь, заражу!

ВИЧ! От ужаса меня передёргивает. И хочется экстренно отмыть Кузьму. И прибить эту… как ее Свет называл? Вику! Что допустила наркомана к ребенку. А она может и сама инфицирована?!

— Све…Тихомиров! — рявкаю я, исправляясь.

Пусть она думает, что он Венц! Зачем? Не знаю. Но пусть.

Тащу его в сторону.

— Послушай меня… — шепчу, путаясь в словах. — Стой… Стой! Господи, как объяснить то все?..

Венц — отец. Значит, Свет родной дядя. Даже больше!

— Светляк, иди за пацаном, а? Я сам разберусь.

— Нет! Нет!! Я уже разобралась! — шиплю я, оттягивая эту глыбу.

Сил у меня сейчас на десятерых.

Но сказать Свету такую новость не решаюсь. А вдруг я ошиблась? Это же так обнадежить. А потом разбить в прах мечты.

От стука сердца себя не слышу.

Это же просто космос какой-то, если Кузенька сын Венцеслава!

Это же просто мечту любимому мужчине подарить! Потому что он совершенно официально может претендовать на отцовство. И даже тест докажет отцовство — они же близнецы! И тогда не важно — судим он или нет.

— Я сама сейчас все решу. У нас новые обстоятельства.

Он удивлённо осаживается.

— Какие?

— Стой здесь! Балаклаву не снимай. В машину сядь. Прошу тебя! — силой впихиваю его туда.

Как я решу-то?!

— Кузя! — иду к ребенку. — Кузя ты меня помнишь? Я — Света. Помнишь?

Присаживаюсь на корточки, укутывая его в куртку. Он тонет в ней.

— Помню.

Прикасается к моим волосам.

— Ты мой хороший! — обнимаю его. — Я тебя искала…

Надеваю на него капюшон.

Он растерянно стоит, поглядывая на мать.

Та смотрит на Тихомирова, что-то нашептывая своему мужику.

— Пойдем, поговорим с твоей мамой?

— Не-е-е… Мамка звая. Я им "кухню" свевнул. Не пойду.

— Какую кухню? — не понимаю я.

— Они вавились… А я упав и все свевнув. У них бовше нет. Мне попадёт.

Ничего не понимаю. Только чувство какой-то запрещенки и гадости. С которой ребенок точно не должен соприкасаться!

— Не попадёт. Ты сейчас ко мне в гости поедешь. Хочешь?

— К тебе?

— Да. Там торт… Мы тебе мультики включим…

Нельзя так. Конечно же, нельзя открывать это "окно Овертона" ребенку. Ведь это ему с нами ехать безопасно. А если кто-то другой заманивать начнет, то очень-очень опасно!

— Пойдем, я тебя у мамы отпрошу, — немного исправляюсь я.

— Как это?

— Ну, вот так, я поговорю с ней и спрошу — можно ли тебе к нам в гости съездить. А она скажет — можно. И мы поедем! Будем купаться в ванне с пеной, будем есть торт и смотреть мультики.

— Как у деда было? — уточняет он.

— Слышишь… — недовольно бросает мне эта Виктория. — Сына моего не трогай. Отошла.

Опасливо косится на машину Света. Подталкивая в плечо своего мужика, увещевает его, пытаясь отправить домой.

— Не ходи к мамке! — испуганно и заговорщицки шепчет мне Кузя. — Мне тебя жавко. Давай побежим пвосто.

— О, за меня не переживай! Вот, иди к тому дяденьке. Он нас не даст обижать.

Показываю на Света в балаклаве.

— К нему? — недоверчиво.

— Это самый добрый дяденька на свете! Самый-самый!

Отвожу Кузьму к Светозару.

Свет поднимает его на колени.

— Ну, привет, Кузьма.

Смотрят друг другу в глаза.

У меня все внутри сжимается, от того как долго, молча смотрят. И рыдания подкатывают к горлу огромным комом.

Погладив Кузьму по голове, пересаживает его рядом.

— Все нормально теперь будет, — обещает он. — С нами теперь будешь.

Достает из бардачка шоколадку.

— Держи-ка пока.

— Бвагадаю… — сжимает шоколадку Кузя.

Куртка падает с его плеч.

Благодарит он… — умиленно шмыгаю носом.

Свет выходит ко мне из машины.

— Она назвала меня Венц… — засовывает сигарету в губы. — И что-то я не понял… Это же не совпадение?

— Нет. Не совпадение.

Виктория, обняв себя за плечи, идёт к нам.

— Не опровергай! — шепчу я. — Ты — Венц… Молчи! Я поговорю!

— Здравствуйте, Виктория, — делаю шаг вперёд. — Мы с Венцеславом хотим забрать погостить Кузьму.

Если я ошибаюсь, это сейчас и выяснится. А если нет… то выяснится тоже.

— А что это вдруг, Венц? Отцовские чувства проснулись? — ловит его взгляд.

Наш! — подкидывает меня от эмоций.

Наш! Я знала! Я сразу почувствовала — родной!

Свет, закашливаясь, давится дымом.

— Ты же говорил, не твой! — обиженно и с пафосом.

— Венцеслав переосмыслил! — выпаливаю я быстрее Света. — Можно Вас…

Брезгливо сжав пальцами кофту, на рукаве, отвожу ее подальше.

— Венцеслав хочет общаться с ребенком. Вы же не против?

Смотрит на меня так, словно пытается найти подвох.

— Мы бы хотели взять Кузьму на выходные. Прямо сейчас.

— Пусть денег ещё даст… На его копейки попробуй ребенка вырасти!

— Даст, — киваю я. — Но только один момент. У нас есть возможность оформить Кузю в хороший санаторий, и чтобы вам не бегать лично со справками и документами… Не могли бы вы на меня написать доверенность. И дать мне его свидетельство о рождении. Это ни к чему не обязывает, Вы в любой момент можете отменить этот документ. Но если у нас получится, то… отдохнёте от ребёнка пару месяцев, пока он будет в санатории.

— А пособие? — прищуривается.

— А пособия все останутся за вами, конечно.

Открываю сумочку, достаю две крупные купюры. Показываю ей.

И через полчаса у меня надорванное свидетельство, которое она искала очень долго и рукописная доверенность. Она пишет ее на капоте, подложив детскую убитую книжку. Доверенность эта — не ахти что, конечно, и юридической силы не имеет, но хотя бы не обвинят в похищении ребенка, если что.

Я незаметно делаю фото, как она пишет.

Через лобовое, она поглядывает то на сына, то на Света.

Иногда ещё — на деньги в моих руках.

Свет молча курит, в открытое окно. Я вижу, как дрожат его руки.

— Я сына не продаю, поняла? — внезапно становится она агрессивной. — Да я своих детей! Ни за что не отдам… — нетрезво исполняет она. — Они моя жизнь! Я все ради них… Ради них живу!

Это так дёшево звучит, словно роль заигранная уже до тошноты.

— А… Муся? Мусю забрали… — ловлю ее реакцию.

— Машку… Сама отдала. Написала — “по сложным жизненным обстоятельствам”. Это — пока… Временно. У нее-то и отца нет. Зарезали. Помогать мне с ней некому. Но я заберу. Землю грызть буду, но верну! — пафосно. — Я знаешь, как их люблю? Больше жизни…

Пускает скупую слезу.

— Да, Кузьма? — повышает голос. — Любит тебя мамка? Мамка только работу найдет… Без работы не возвращают. Ищу я…

— Давно ищете? Давно Мусю забрали?

— Не знаю… Полгода, может..

— Вы же пьёте. Не вернут, пока пьёте.

— А я не больше других! Кто сейчас не пьёт? Все пьют. Прямо все святые такие… Вот ты пьешь?

Вздыхаю.

— А где вы работали?

— А я… пела! — приосанивается. — Я в лучших ресторанах пела… Даже с пузом пела.

— Давно пели?

Задумчиво замирает.

— Отец пока живой был. А потом Машкой залетела и всё. Но я буду снова петь! Вот только… денег мне нужно. Решить проблемы мои.

— А Вы полечиться не хотите?

— Не болею.

— От алкоголя… Наркотиков… От зависимости.

— Нет у меня зависимости! Захочу — брошу. Я могу не пить! Это так… Подламывает просто. Алкашкой снимаем.

— Ясно…

Кузьма наяривает шоколад, набив полный рот.

Забрать бы. Нельзя столько…

Вытягиваю у нее бумаги, отдавая деньги. Пишу ей свой номер телефона. Отдаю. Беру ее номер.

— Вы за Кузьму не волнуйтесь… — смотрю ей вслед.

Обернувшись, исчезает в подъезде.

Бальтазар мой смотрит в одну точку, вцепившись в руль. У него, наверное, тоже какие-то вихри.

Сажусь к ним в машину, беру на руки Кузю.

— Охренеть… Меня засыпало, — хрипло.

— Чем засыпало? — шепчу я.

— Грузовиками…

— С пьяниками? — уточняет бывало Кузя, облизывая грязные пальцы от шоколада.

Ловлю поспешно его руки, оттягивая ото рта.

Свет стягивает балаклаву.

— С пряниками, — подтверждает Свет. — Вот и не верь в аскезы.

— А ты "опека"! — словно узнает его Кузя, вжимаясь в меня.

— Нет… Не опека я.

— А кто?

— Папка я твой…