Глава 20

Афина

Мне кажется, что счастье в мелочах придумала чья-то любовница. Просто потому что любовнице больше не за что цепляться. Будущего с любимым у такой женщины нет. А без него нет жизни. И потому мелочи — это все, что ей остается.

Редкое сонное утро, когда никуда не надо спешить. Кофе в постель. Возможность обнять. Разговоры исключительно в настоящем времени. Смех с горчинкой. Букет астр. Лохматых, ярких, пахнущих остро осенью, которые ты как раз по этой причине и не любила раньше. Ведь осень — это всегда грусть-тоска. Даже в самом ее начале, когда ночами уже подмораживает, а днем все так же солнце печет и плавит, обманывает теплом.

Даже солнце обманывает.

А ты стоишь, улыбаешься, прячешь лицо в букете. И думаешь, как так вышло, что оно все приехало к тебе одним днем и обрушилось на голову — эта любовь, эти мертвые листья, выжженные до цвета ржавчины, но все равно упрямо льнущие к дереву, прямо как ты к нему, эти цветы, опять же, мужчина этот. Любимый до сладких судорог в животе, и в то же время… отвратительный тем, что не твой. И моросящие дожди, и летающая в воздухе серебристая паутина. И напряжение. И ночи безумного секса. И скандалы. Вспыхивающие теперь постоянно.

— Марат, солнце мое! Ты почему еще здесь?! Тебя ждут на примерке…

Каменею. Сидящие вокруг стола коллеги, напротив, вскидываются, всем охота поглазеть на невесту босса.

— Я почему здесь? Ты-то как тут очутилась?

— Знала, что ты опять заработаешься и обо всем забудешь, — смеется Фарида, запрокинув голову. — Папа мне заказал пропуск. По блату. Это ведь ничего?

Я так беззаботно давно не смеюсь.

— Оставьте нас, — цедит Марат.

Вскакиваю из-за стола и, старательно контролируя себя, чтобы не сорваться на бег, выхожу из кабинета. Может быть, это паранойя, но чем ближе к свадьбе, тем сильнее Фарида заметна. Она может позвонить. Я знаю, когда именно она звонит. Может написать. Может, проезжая мимо, позвать Марата вместе пообедать, а потом выложить в соцсетях фото с женихом, которые я разглядываю как последняя мазохистка.

И вот так заявиться…

Сглатываю, но легче не становится. Тошнота все сильней подпирает горло. Льющееся в окна радостное полуденное солнце слепит, блики, проникающие сквозь пышные кроны деревьев, танцуя, все сильнее меня укачивают. Подбегаю к заваленному чертежами столу, успеваю достать корзину для мусора, и меня выворачивает. Долго. Мучительно. Рвота отнимает последние силы.

Смачиваю шелковый шарф холодной водой, натыкаясь на ополчившуюся на меня мебель, с трудом добредаю до дивана. Ложусь. Прикрываю лицо компрессом. И как будто проваливаюсь в забытье.

— Афина…

— Я тут… — едва слышно. Марат подходит. Смотрит на меня, сунув руки в карманы. На виске колотится венка. Я как завороженная не могу отвести от нее глаз. К горлу снова подкатывает.

— Ну что за драма, а? — касается моей щеки пальцами.

— Никакой драмы, — усмехаюсь я. Просто нехорошо как-то. Я не жду, что он останется. И вообще не на то давлю. А Марат оглядывается на дверь и замечает виновато:

— Мне надо отойти, ты же слышала. Сама справишься?

Губы растягиваются в полную горечи улыбку:

— Конечно. Я всегда сама справляюсь.

— Ну, зачем ты, а? Зачем эти упреки?

— Ты прав. Незачем. Иди.

— Поезжай домой, если плохо.

Закрываю глаза, давая понять, что его услышала. Цежу воздух в попытке унять тошноту.

— Афин, если ты каждый раз будешь так реагировать, мы далеко не уедем, — вздыхает Марат. Его слова до того меня поражают, что на секунду даже становится легче.

— Тебя ждут, — напоминаю, чтобы, наконец, остаться одной. Мар психует. Разворачивается на пятках, но все же, в последний момент сдержавшись, дверь закрывает почти бесшумно. Впрочем, даже этот тихий звук для меня звучит как отмашка. Я вскакиваю. И меня опять выворачивает.

Никакой драмы, черт его дери. Просто что-то несвежее.

Съедено. Или льнет ко мне грязными простынями. Какой-то вечный день сурка. Одно и то же. Может быть, это я какая-то неправильная? Недостойная… Нормального человеческого отношения. Ну, ведь почему-то так происходит в моей жизни? Второй раз уже происходит. Ровно по тому же сценарию. Вот только в первый раз мои чувства не были и близко такими острыми, как сейчас. Оттого и боль острее. Мучительнее. И, наверное, надо положить ей конец. Слабость, которую я проявила вначале, теперь выходит мне боком. Но Марат просил, Марат умолял… Вот я и сдалась, глупая. И ведь знала, что ни к чему хорошему это не приведет, понимала, как будет больно. И что закончится это все, один черт, закончится. Потому что ревность отравит все, как радиация, изменит химический состав чувств, превратит любовь в мучительную зависимость, слижет, будто кот простоквашу, все светлые воспоминания, втопчет в грязь мягкими лапами.

Соскребаю себя с дивана. Подкрашиваю губы и пальцами наношу немного румян на скулы, чтобы не выглядеть совсем уж трупом. Уже на парковке понимаю, что на работу мы приехали с Маратом вместе. И возвращаться домой мне просто не на чем. А тошнота-то никуда не делась. Да и голова кружится…

— Проблема? — раздается за спиной знакомый чуть насмешливый голос. Оборачиваюсь. Коваленко…

— Забыла вызвать такси. Привет, Володя.

Вдох-выдох. Трясущимися холодными руками достаю из сумочки телефон.

— Давай подвезу.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему?

— Потому что я себя неважно чувствую. Нет сил отбиваться от твоих поползновений.

Иногда правда — самое простое, что можно себе позволить.

— Я просто подвезу тебя. Обещаю.

Раздумываю недолго. Мне на самом деле плохо. И прокуренное такси — не лучший вариант сейчас.

— Ловлю на слове.

К счастью, Коваленко действительно не особенно на меня наседает. Лишь в самом начале пути интересуется, не отвезти ли меня в больницу. А в конце, когда я отказываюсь, замечает:

— Я хотел тебя уберечь.

— От чего?

— От боли. Айзеры женятся только на своих.

— Ты не… — слово «айзер» я глотаю. Просто потому что не хочу его повторять. Оно гнусное, как все другие подобные оскорбления. — Но тоже морочил мне голову.

— Дай мне шанс. И я все исправлю.

Кладу пальцы на ручку двери, сгребаю с колен сумочку. И перед тем как выйти, поворачиваюсь к нему, ловлю взгляд и отрицательно веду головой. Как простить убийство ребенка? Я дура, конечно, кто ж спорит? Но ведь не настолько.

Да и ушел наш поезд. Давно уж ушел.

Как разбитая параличом старуха поднимаюсь к себе. Скидываю туфли. С трудом раздеваюсь и падаю на кровать. Просыпаюсь от того, что в двери проворачивается ключ. До меня доносятся шуршание и быстрые шаги Марата. Я всполошенно приподнимаюсь. Выгляжу я, наверное, как пугало. Тянусь к тумбочке, чтобы хоть причесаться, но дверь в спальню открывается. Марат залетает в комнату и застывает посредине, прямо под красивой люстрой, сжимая кулаки.

— Какого черта?! Что ты себе позволяешь?!

— Ты о чем? — после всего, что было, во рту у меня мерзкий вкус.

— О тебе и Коваленко! Ты думала, я не узнаю?!

Марат подходит к кровати. Больно хватает за руку. Я шокированно гляжу на место, где его сильные смуглые пальцы оставляют синяки на моей гораздо более светлой коже.

— Мне было плохо. Ты уехал, оставив меня без колес. Владимир просто подвез меня.

Темные глаза Марата широко распахиваются, когда до него доходит смысл слов. Он резко разжимает руку. Зарывается пальцами в волосы.

— Прости. Я просто… Это было… Я приревновал. Спасибо, что все объяснила. И извини, что я не подумал про то, как ты будешь добираться.

— Не знаю, зачем оправдывалась, — не в такт замечаю я. — Ты же понимаешь, что ничего не можешь от меня требовать?

— Я не могу?

— Да. Не можешь. Ты сам себя лишил этого права. Это был первый и последний раз, когда я… — пожимаю плечами.

— Зачем ты это делаешь?

— Что?

— Выводишь меня на гребаные эмоции!

— Даже мысли такой не было.

— Черта с два! Хочешь, чтобы я побыл в твоей шкуре, да?

— Убирайся.

— Нет! — нависает. Тянется, чтобы поцеловать. Я всеми силами его отталкиваю. Я бьюсь.

— Вон! Пошел вон отсюда! С меня хватит!

Он осекается. Уходит, как побитый. Но мне так плохо, мне так жалко себя, что на жалость к нему меня уже не хватает. Беру больничный до конца недели. Если его это не устроит — пусть увольняет. В любом случае я ни на что не способна. И это никакая не драма. Просто реально крепко подводит здоровье.

— Я по своей части ничего не нахожу. Гемоглобин немного низкий, но это ничего не объясняет, — разводит руками терапевт, к которому я пришла, когда мне не стало лучше ни через день, ни через два. — Вы у гинеколога давно были?

— Каждые полгода прохожу чек-ап.

— Вам бы к нему сходить. Вдруг это что-то по-женски. — Смотрит на меня поверх очков.

— В смысле — по-женски? — туплю.

— Так тяжело иногда протекает банальный токсикоз. Жаль, не догадался сразу взять анализ на ХГЧ. Когда у вас были последние месячные?

Это до того нереально, что я даже не напрягаюсь. Лениво отлистываю дни назад и…

— Давно. Больше шести недель — так точно! — вскакиваю. Волосы падают на вмиг покрывшееся потом лицо. Яростно отбрасываю их за спину.

— Тогда вам хотя бы домашний тест сделать.

Киваю. Сгребаю сумочку, на подкашивающихся ногах несусь по коридору, вниз по лестнице. В ушах гремят слова доктора. Перед глазами мелькают картинки. Нет. Нет! Не может быть. Марат очень ответственно подходил к вопросам контрацепции. Еще бы. Мне отводилась всего лишь роль любовницы. При законной жене, у которой были эксклюзивные права на продолжение рода. Я на это страшно обижалась. Это причиняло мне самую сильную боль. И вот теперь… Что? А если нет никакой беременности?

Я делаю тест. Нет. Три теста. И все они положительные. Тогда, не веря своему счастью, я еду за подтверждением еще и к врачу.

— Срок беременности соответствует полным семи неделям.

Семи! Я отматываю память назад. Был только раз, когда мы пренебрегли презервативом. В Беляево. Но я же еще кровила… А оно вон как.

Выхожу на улицу. Меня снова шатает. Но в этот раз не от слабости. А от счастья. Я словно пьяная. И как раз в этот самый сладкий момент моей жизни звонит телефон.

— Марат!

— Как хорошо, что ты еще не забыла о моем существовании.

— Марат…

— Если ты сегодня не вернёшься на работу, мне придется тебя уволить.

— Я приеду прямо сейчас! Мне столько нужно тебе сказать…

— Вот и хорошо, — как будто смягчается.

Мы не виделись почти две недели. Я истосковалась по нему, извелась. Но даже в сладком сне я не могла представить, что у меня будут такие новости в следующую нашу встречу. Не стуча, захожу в кабинет. Марат оборачивается. Я несусь к нему в руки, не давая сориентироваться.

— Афина… — выдыхает мне в волосы. И столько муки в его голосе, столько тоски…

— Скучал?

— Очень. Я больше не выдержу этих качелей. Правда… Давай уже что-нибудь решать.

Его глаза абсолютно больные. А мне так хорошо, так счастливо от того, что нашим бедам пришел конец.

— А все уже решено за нас. — Смеюсь. Марат, удивленный моим настроением, приподнимает брови.

— Да? И что же?

— Ты должен отменить свадьбу.

Его глаза гаснут. Он отпускает мои руки и оторачивается.

— Опять ты за старое? Я же тысячу раз тебе объяснял — не могу! Не могу я ничего отменить.

— Можешь. Я беременна, Марат. Я беременна…

— Чушь какая! — он отшатывается.

— Чушь? — эхом повторяю я.

— Да. Весьма, кстати, неоригинальная. Не унижай ею ни меня, ни себя. Это… недостойно.

— Недостойно… — опять попугаем, как дурочка. Осознав это, трясу головой. Нет. Ничего страшного. Он просто не понял. — Я не вру. Господи, у меня даже справка есть, — отчаянно пытаюсь держать лицо.

— Ты не можешь быть от меня беременна. Мы предохранялись. Так что либо твоя справка липовая, либо…

— Что?

Нож в груди проворачивается. И это «что» — как выдох. Едва слышное. Сиплое. Не мое.

— Либо это не мой ребенок.