Эпилог
Афина
— Прекрати так на него пялиться! Я ревную.
Поворачиваюсь на голос мужа. Солнце слепит, волосы раздувает легкий ветерок. На палубе огромной яхты многолюдно. Здесь собрались все наши близкие и друзья. У моего неандертальца-мужа день рождения. Катаемся вдоль берега.
— К кому ревнуешь? — хлопаю глазами. — К Брагину?
— Ты глаз с него не сводишь!
— С них. Если ты заметил, он с женой, — закатываю глаза. — И пялюсь я на них исключительно потому, что Арс от Марфы ни на шаг не отходит. Не думала, что существует мужчина даже более повернутый на своей женщине, чем ты.
— Не знал, что участвую в конкурсе, — усмехаясь, парирует мой муж. Садится рядом, прямо на деревяный настил палубы, скрестив по-турецки ноги. Кладет руку на мой выступающий горой Джомолунгмой живот. — Опять пинается. Точно не больно?
Фыркаю. Боюсь, если я буду закатывать глаза с такой регулярностью, когда-нибудь они не вернутся в нормальное положение.
— Нисколько.
— Живот ходуном. — Марат касается губами нагретой солнышком кожи. Вообще он не из тех, кто готов на публику выставлять наши отношения (не то что его друг), но тут, видно, просто невозможно удержаться.
— Малыш просится наружу.
Я сладко потягиваюсь, совсем не подумав о том, как мой драгоценный помешанный на контроле муж воспримет эти слова. Как видно, все же не врут ученые, когда говорят, что интеллект беременной женщины сильно снижается. Раньше я была более чуткой к заскокам мужа.
— Прямо сейчас? — Марат вскакивает. В глазах паника. Сущий ад.
— Пфф… Нет. Успокойся. Разве ты не помнишь о нашей договоренности с мелким?
— Помню. — Он чуть расслабляется и плюхается обратно. — Я только не пойму, откуда в тебе эта святая уверенность, что наш сын сделает, как ты хочешь.
— Он хороший мальчик. И не станет портить мамочке с папочкой праздник. Ужас ведь как хорошо! — зеваю, деликатно прикрыв ладошкой рот.
— Почему сразу портить? Может, он явится мне в качестве подарка?
— Нет. Он не только хороший, но еще и очень… очень умный. Родится в свой день. Чтобы все внимание ему. Все подарки. Нет ничего хуже — делить свой день рождения с кем-то.
— Я не кто-то! Я его отец! — грудь Марата выпячивается вперед колесом от распирающей его гордости.
— Тем более, — скольжу по этой самой груди взглядом оголодавшей кошки. Иногда, вот как сейчас, я понимаю его затыки. Например, то, что мне категорически нельзя носить открытые купальники, если мы не одни. Нет-нет, Марат никогда сам не станет озвучивать каких-то запретов. И не предъявит мне ничего. Но я знаю, что ему это неприятно. И никогда не провоцирую. Самой мне тоже частенько хочется его прикрыть. Чтобы никто не смел пялиться на то, что мое! От длинных, покрытых короткими темными волосками пальцев на ногах до вихрастой макушки. Мое… Теперь уж точно. Зажмуриваюсь. Счастье окатывает волной, смывая неприятные ощущения в пояснице.
— Из Марьям выйдет хорошая сестричка. Только посмотри на нее.
Марьям носится по палубе, толкая впереди себя огромную двухместную коляску, в которой сопят полугодовалые близнецы Брагина. Степка и Гришка.
— Угу.
— Не представляю, как они справляются сразу с двумя. Я с одной Марьям с трудом справлялась. А ведь я была старше Марфы в то время. И никаких докторских не защищала.
Марат хмыкает, глядя на друга с женой.
— У них еще и третий на подходе.
— Серьезно? — сажусь на шезлонге, широко открыв рот.
— Ага. Поэтому Брага от Манюни и не отходит. Она его чуть не прибила, когда узнала, что он опять ей заделал спиногрыза. — Марат смеется. — Эх, кто бы мне сказал, когда я Марфу покупал, чем дело кончится.
— В каком смысле покупал? — хмурюсь.
— А я тебе не рассказывал? — удивляется Марат.
— Не-а.
— Мы Браге подарили Маню на день рождения. Точнее — ее девственность. Только т-ш-ш-ш. Как ты понимаешь, это секрет.
— Вы подарили ему живого человека?!
— Вот это мы раньше жгли, прикинь. Самому сейчас не верится.
— А девственница-то ему на кой была нужна? Он пил ее кровь?
Марат ржет.
— Ну, как… Новый опыт, и все такое, — отворачивается, чтобы достать водичку из стоящего здесь же холодильника. Глупо, но отчего-то мне становится неловко. Это, конечно, бред, но я знаю, что ему бы хотелось быть у меня первым. Как бы архаично и кондово это не звучало в двадцать первом веке. Впрочем, если бы я знала, что когда-нибудь его встречу, то хранила бы себя, не задумываясь. А теперь уж что?
— Они вместе меньше двух лет, а по детям уже нас обставили, — Марат обращает все в шутку.
— Не факт, главное, что будет в общем зачете. К тому же стоит учитывать, что из семи наших лет, пять я не могла забеременеть в принципе.
— Не так. В принципе ты могла.
— Ну, если бы не хранила тебе верность, то наверное.
Разговор быстро надоедает. Я не люблю вспоминать о времени, когда мы были не вместе. Теперь, когда Маратом наполнен каждый мой день, той потерянной жизни мне еще сильней жаль.
— Хранила мне верность?
Вскидываю на мужа удивленный взгляд.
— Эм… А что тут такого?
— Ты все то время хранила мне верность? Все эти пять лет?
В третий раз за этот короткий разговор закатываю глаза. Не знаю, обижаться мне или нет. Иногда Марат что-нибудь как скажет!
— Я же тебя любила. Думаешь, мне было так легко кого-нибудь к себе подпустить?
Март молчит. А его взгляд темнеет. Это явный предвестник бури. Позволь — нас обоих сметет. Внизу живота разливается жар. Грудь горит. Соски моментально проступают под купальником. И мой муж замечает все-все.
— Ты когда-нибудь сведешь меня с ума! Ты хоть представляешь, как я мучился, думая…
— А зачем ты всякое нехорошее про меня думаешь?
— Нет! Нет, что ты! Ты имела право. Я бы ни слова тебе не сказал, но… Аллах. Ты правда… ни с кем?
Медленно веду головой. А может, и не надо было. Пусть бы мучился. Сам-то он ни в чем себе не отказывал.
— Моя… Моя! Никому… Никогда… — налетает на мои губы. Сминает, лижет. Вот тебе и не любит выставлять наши отношения на публику!
Кто-то неподалеку свистит, улюлюкает. Я медленно отстраняюсь.
— Перестань. Твои родители подумают, что я девушка легкого поведения, — усмехаюсь, дышать становится нечем.
— Еще чего! Они тебя обожают, — шепчет жарко Марат. А после, нахмурившись, переводит взгляд на еще одного своего друга — Антона. Того самого свистуна. — Отец млеет, когда ты его называешь папой. Спасибо, что приняла наши правила.
— Брось. Я всю свою жизнь мечтала, что меня удочерят. И вот моя мечта сбылась. Рядом с тобой вообще все мои мечты сбываются.
Склоняю голову мужу на грудь. Веду по его мощной шее пальцами. Застываем так, переживая вместе обуявшие нас эмоции. Скольжу ленивым взглядом по сторонам. Родители Марата сидят чуть поодаль, полностью довольные жизнью. Марьям «припарковала» коляску у четы Брагиных. Те воркуют о чем-то с ней. Антон с Назаром подходят к нам. Протягивают Марату стакан.
— Ну, за твое здоровье, брат.
Марат берет. Я салютую мужу водой. Тот пригубляет коньяк и закашливается, выпучив глаза. Моя челюсть тоже плавно отъезжает вниз.
— Какого черта она так вырядилась? — сощуривается Марат, глядя то на Лалу, то на застывших, будто громом пораженных друзей. — Тоха, рот закрой! Ты на мою сестру вообще-то пялишься!
— Извини, брат, — выставляет перед собой руки бедный Дубина. — Кхе-кхе, она — как бы это сказать… выросла.
Ага. И расцвела. Стараясь не рассмеяться, наблюдаю за немой сценой, вызванной появлением Лалы в бикини. Перевожу взгляд на свекров. Марат Арзасович выглядит так, будто его сейчас удар хватит. Зара Джамильевна хватает свое полотенце и со всех ног мчит к дочери, чтобы ее прикрыть. Та яростно сопротивляется. Что-то доказывает. В отчаянии смотрит то на меня, то на мужчин, до сих пор пребывающих в легком шоке.
Марат встает. Дергаю его за руку, давая понять, что лучше бы ему не вмешиваться.
— Ей почти девятнадцать. Она через месяц выходит замуж.
— Это не означает, что можно ходить вот так… Только посмотри, как на нее смотрят! Антон, блядь!
То, что Марат употребляет мат, свидетельствует о том, что он действительно в ярости. Она исходит от него плотными волнами, которые на меня действуют совершенно определенным образом.
— Смотрят, потому что она — красавица, — ерзаю я, плотно сжимая ноги.
— Лала красавица?
— Ну конечно!
— Все равно. Она еще маленькая.
Зара Джамильевна настаивает на своем, и Лала, накинув полотенце, скрывается с наших глаз. Марат по чуть-чуть остывает. Замечая, что я не нахожу себя места, очень точно определяет причину.
— Ох, детка…
— Как ты смотришь на то, чтобы отдохнуть?
— Мы же договорились… Потерпеть хотя бы две недели до родов.
— Не терпится! — закусываю губу. Если честно, беременность превратила меня в настоящую нимфоманку. Лижу губы и, поплотней сжав ноги, жалобно скулю. Марат вскакивает на ноги. Помогает подняться мне.
— Мам, присмотри за Марьям, пожалуйста! — командует на ходу. Зара Джамильевна опять пугается:
— Что-то случилось?! Началось, да?!
— Нет. Мы на пару минут отлучимся, — лепечу, чувствуя, как по щекам разливается густой румянец стыда.
— Уверена, что пары минут хватит? — Марат усмехается мне в шею, прикусывает, гладит бедра, живот.
— Даже секунд, — сиплю я, бесстыже прогибаясь в пояснице, стоит за нами закрыться ведущей в каюту двери.
Марат отодвигает плавки в сторону. Проходится пальцами. А там не то что все готово, там…
— Ох, детка… — повторяет он. — Ты уверена? Мы не сделаем хуже? — а сам уже головкой о складки потирается. Что толку болтать?
— Хочу тебя, — хнычу.
— Моя… Ты только моя, — повторяет, как заведённый, погружается плавно, он и впрямь боится, а мне другого хочется. Так бы и сожрала. Насаживаюсь сильней. — Афина! — шлепок обжигает задницу. — Осторожнее…. Я ж не каменный.
— Ты идеа-а-альный, — выдыхаю томно, верчу попкой. — Только, пожалуйста, жестче.
Мне, чтобы улететь, достаточно трех мощных толчков. Иногда мой муж ужасно понятлив. Всхлипываю, зажимаю его до боли, ускоряя разрядку. Стоим. Дрожим. Ноги подкашиваются. Это так хорошо, так сладко. И да, мы справились меньше чем за минуту.
— Сумасшедшая! Моя… Люблю.
Задыхаюсь. Смеюсь. Я теперь очень часто смеюсь от счастья. По ногам течет. Так странно. Он, конечно, очень старался, но не слишком ли много… И тут доходит.
— Марат, — все еще задыхаясь…
— М-м-м, — целует шею, волосы, плечи…
— Солнышко, ты только не пугайся. У меня воды, кажется, отошли.
Он ругается. Сильно. Я никогда еще такого не слышала от своего мужа. Особенно громко почему-то, когда я говорю, что мне нужно в душ. Потом, правда, он очень быстро вспоминает, что взрослым солидным дядям такое поведение не пристало, и берет себя в руки. Я ужасно… ужасно горжусь своим мужчиной. Его степенностью и собранностью, которые, я знаю, как нелегко ему прямо сейчас даются.
— И все-таки будет мне подарок, — говорит он, когда мы благополучно добираемся до больницы. И хоть мне больно, я качаю головой.
— Нет! У Марата будет свой праздник.
— У Марата? Ты столько думала, как его назвать, и не придумала ничего лучше?
Киваю. Вся нежность мира сейчас в янтарных глазах моего мужа. Вся нежность мира…
— Хочу назвать сына в честь отца.
Марат моргает, с трудом справляясь с эмоциями.
— Может быть, это имеет смысл. Учитывая, что у нас будет один на двоих день рождения.
В последний раз за этот бесконечный радостный день я закатываю глаза.
Марат маленький послушно рождается в ноль часов и одну минуту следующего дня. Потому что у ребенка должен быть свой день рождения, потому что мои мальчики всегда мне угождают.