Глава 10

Парашу трясло с невиданной силой. Не от холодного октябрьского ветра, а от взгляда «молочника». Жесткого. Раздраженного. Его глаза, темные и пронзительные, будто впивались в душу девушки.

— Ну, — процедил мужчина сквозь зубы и, прежде чем она успела что-то вымолвить, его рука, шершавая и сильная, вцепилась ей в запястье. Боль, острая и неожиданная, заставила Парашу ахнуть. Он прижал ее к холодной стене у черного входа, и бутылка молока болезненно уперлась ей в ребра.

— Я не знаю… ничего странного не происходит, — попыталась вырваться Параша, но его хватка была железной. Ее лицо, бледное и испуганное, покрылось мелкими бисеринками пота. Она ужасно боялась за Ванечку, за Горских. Что ей делать, она так и не решила.

— О чем говорили? Ну? — мужчина с силой нажал бутылкой, и Параша скривилась от боли. На глаза навернулись слезы. Не от физического страдания, а от ужаса, который сжимал ее горло. Ее сердце билось так сильно, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. — Иначе пацаненку придет… — «молочник» многозначительно замолчал, и в воздухе повисла тяжелая, гнетущая тишина. — Можешь забыть про него навсегда.

Страх за брата оказался сильнее чувства долга. Параша ощутила, как земля уходит из-под ног, а мир вокруг словно замирает в ожидании худшего. Она выдала то, что слышала: безобидные слова, которые не должны были навредить хозяевам.

— Они вернулись поздно с бала… И барышня, прежде чем отправиться спать, сказала: «Папенька, ты обещал свозить меня в усадьбу», — служанка говорила осипшим от волнения голосом.

— Еще что? — «молочник» сильнее сдвинул черные кустистые брови, и его лицо стало еще более грозным и пугающим.

— И велела утром разбудить ее, чтобы позавтракать с хозяином, — выдохнула Параша, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Разве в этом есть что-то странное? — усмехнулся мужчина.

— Так ведь… с бала же… обычно раньше обеда барышня не вставала, а тут вместе с Арсением Петровичем в мастерскую собралась, — выдала служанка. «Ничего такого я не рассказала, — успокаивала себя девушка. —Я же промолчала про странное поведение Алисы Арсеньевны и про кулон… молчу».

— До завтра, — произнес повеселевший «молочник». Его лицо вдруг смягчилось, в глазах появился лукавый блеск. Мужчина отпустил бутылку и, резко развернувшись, двинулся прочь, оставив после себя лишь шорох шагов и запах табака.

Служанка же прижала к себе тяжелую емкость и, когда «молочник» исчез из поля зрения, вошла в дом. Дрожь все еще не отпускала ее. «Как дожить до выходного, чтобы к Ванечке съездить?» — думала она, стараясь унять внутреннюю тревогу.

— Параша, там тебя Дарья заждалась. Ты что тут застыла? — голос Михаила, резкий и нетерпеливый, раздался откуда-то из глубины дома. Параша вздрогнула, словно от удара, и чуть бутылку не выронила.

— Да иду, я иду, — и поспешила на кухню, не заметив, каким задумчивым взглядом ее проводил Михаил. Как и не слышала егослов:

— Молочник сменился?

* * *

Крепыш вернулся к повозке и поехал дальше развозить бутыли с молоком. Он был простым солдатом в армии Нюхача и знал только то, что было нужно для его задачи: добывать информацию через служанку. До мыслей главаря ему не было дела. Вера Крепыша была проста: у каждого своя роль. Вот у него была такая — выполнять приказы, чтобы не разгневать Творца. А у девчонки с братом — своя, и он не смел ее оспаривать. Иногда он думал, что, может, и мальчишку ждет такая же судьба — стать орудием воли Творца, как стал им он сам, сирота, подобранный когда-то у ворот храма.

Он слышал, как Лохматый и Нюхач обсуждали идею забрать пацана из приюта и переправить к настоятелю.

— Смышленый, а немного подучим — и полезным станет, — предложил Лохматый, нервно постукивая по подлокотнику кресла. В камине горел огонь, и его жар распространялся по небольшой съемной комнатке. Самой жаркой в доме, поэтому здесь расположился их главный — Нюхач.

— Девчонка панику может поднять, — возразил главарь. Он, когда о чем-то задумывался, всегда потирал кончик своего длинного носа.

— Или наоборот, станет еще послушнее, — усмехнулся Лохматый. Его Крепыш не любил. Слишком хитрый и наглый, такой плевать хотел на кодекс Феникса. Но Нюхач держал Лохматого при себе, и Крепыш не понимал почему. — Забитое существо, даже вякнуть побоится. — Он сделал паузу и кивнул в сторону Крепыша. Тот сразу напрягся, не любил он быть в центре внимания.

— Если он скажет, что жизнь мальчишки теперь в его руках, то девица разболтает не только про хозяев, но и про всех соседей в округе, — тихо рассмеялся Лохматый.

Но Нюхач не торопился принимать решение. Вот за это Крепыш его уважал. Главарь сначала все обдумает, прикинет с разных сторон и только после озвучит приказ. Вот и молочником Крепыш стал не сразу, лишь когда Нюхач решил, что это будет самый удобный способ получения информации, да и проще обмануть здоровяка, который охранял дом Горских получше любого артефакта. Именно эта роль и привела его сегодня в богатый район, где общественные фонари сменились на частные — изящные, с хрустальными шарами, в которых переливалась магическая энергия. Здесь не гудели трубы и не капал отработанный эфир. Воздух был чище, в утренней тишине витал осенний аромат. Крепыш любил это время, когда город еще спал. Можно было смело разглядывать особняки аристократов и богатых купцов. Их дома, наполненные артефактами, походили на живые организмы. Они защищали, обогревали своих хозяев.

Крепыш свернул на Проселочный проспект — главную артерию, ведущую к центру — площади Мастеров. Синие огни на уличных фонарях горели холодным, мертвенным светом, но зато он был. Дома здесь обогревались от дешевых, не раз ремонтированных артефактов.

ЧембольшеКрепыш удалялся от центра, тем сильнее бросались в глаза изменения. Вместо брусчатки — грязь, с редких общественных фонарей капала мутная, пахнущая озоном жидкость — отработанный эфир. Над головой, на высоте второго этажа, тянулись толстые медные трубы, оплетенные потрескавшимся изоляционным материалом. Днем дети в рваной одежде совали под капли жестяные банки, собирая ценную отраву для сдачи в утилизационные цеха. Воздух здесь был другим: густым и горьким от печного дыма.

Крепыш свернул в узкий переулок. Повозка подпрыгивала на ухабах, пустые бутылки звякали за спиной. Его путь лежал мимо заколоченной пекарни, где еще висела выцветшая вывеска с пряником, мимо мастерской жестянщика, откуда уже доносились первые удары молотка.

В конце переулка, на небольшой площадке, притулилось то, ради чего бедняки спешили сюда каждое утро. Общественная зарядная станция.

Это была невзрачный, серый разборный домик из грубого кирпича, больше похожий на часовенку без креста. Единственное украшение — выцветшая вывеска с гербом империи. К домику вела труба толщиной в руку, уходящая в землю — магистраль, по которой из императорского источника сюда, на окраину, подавались жалкие крохи магии. Труба вся была в заплатах и потеках ржавчины, а у основания висел замшелый счетчик с потрескавшимся стеклом.

Вот к этому домику, уже в предрассветных сумерках, собралось человек тридцать. В основном женщины — изможденные, в стеганых телогрейках поверх поношенных платьев, с заветными узелками в руках. В узелках — их надежда и главная ценность: домашние артефакты. Потрескавшиеся каменные кружки для подогрева воды. Потертые деревянные плашки с почти стершимися рунами — хранители тепла. Тусклые кристаллы в жестяных оправах, дающие слабый свет. У кого-то на плече висели пустые эфирные аккумуляторы — медные фляги, которые нужно было заполнить, чтобы хоть как-то питать более сложные механизмы в мастерских. Были и те, кто держал в руках лунные камни — лечебные артефакты.

Если тепло можно было заменить углем или дровами, свет — лампой, на крайний случай, свечой, то лунные камни только врачебной помощью. А не все доктора готовы были принять больного бесплатно.

Очередь стояла тихо, без обычного для таких мест гомона. Люди молча переминались с ноги на ногу, кутаясь в одежду. Их лица были серыми от усталости и холода. Из домика вышел стражник в потертой муниципальной форме. Он зевнул, потянулся и с грохотом отпер тяжелую дверь зарядной, впуская внутрь запах озона и старого металла. Первые несколько человек робко вошли внутрь.

Через открытую дверь Крепыш увидел знакомую картину. Внутри было тесно. Вдоль стен шли ряды ячеек, похожих на почтовые, каждая с медным контактом и тускло горящим индикатором. В центре стоял массивный аппарат-распределитель с рубильниками и вращающимся диском. От него во все стороны расходились жгуты проводов в потрескавшейся изоляции. Воздух вибрировал низким, нездоровым гудением. Это гудела магия, выжатая до последней капли, грязная и нестабильная.

Первая в очереди женщина, с лицом, изборожденным морщинами, достала из узелка каменную кружку. Стражник лениво взглянул, кивнул на свободную ячейку. Женщина приложила кружку к контакту. Индикатор вспыхнул желтым, затем зеленым. Послышался тонкий, пилящий звук — артефакт жадно впитывал энергию. Через минуту индикатор погас. Зарядка закончилась. Женщина с благодарностью кивнула, сунула кружку обратно в узелок и поспешила прочь. На все про все — меньше пяти минут. И так для каждого.

Крепыш знал, что такой зарядки хватит, чтобы вскипятить чайник раз, от силы два. Или греть детскую колыбель полдня. Не больше. Он тронул повозку, и та с скрипом покатила по грязному переулку, увозя его прочь от этого места к домишку, который располагался на границе между бедным районом и тем, где проживали середняки. Нюхач доплачивал хозяйке, чтобы она еще и готовила для квартирантов. В этом мире, среди бедноты, каждый хватался за любую возможность заработать копейку.

Крепыш загнал белую лошадь в стойло, дал ей соломы и воды, а затем отправился к дому. В это время там спали все, кроме хозяев. Худощавая женщина уже хлопотала на кухне, готовя завтрак, а ее муж колол за домом дрова. Крепышу досталась глубокая чашка горячей овсяной каши с маслом, два вареных яйца, ломоть хлеба и крепкий чай. Потом он отправился наверх, ждать, когда проснется главарь. Будить его не решался. Тихий и рассэудительный Нюхач был страшен в гневе.

Через час главарь вызвал к себе Крепыша. Лохматый еще дрых у себя в комнате.

— Ну? — один-единственный слог, выдохнутый Нюхачом, прозвучал громче любого крика. Он сидел в кресле у камина, где весело трещали дрова. Длинные, бледные пальцы главаря перебирали трость с набалдашником в виде совы.

Крепыш вытянулся в струнку, стараясь не смотреть в глаза сидящему.

— Докладываю, господин. Девка, Параша, сегодня не особо разговорчива. Тряслась, как осиновый лист, чуть не расплакалась.

— Я не спрашиваю о ее душевном состоянии. Мне нужны факты, — голос Нюхача был ровным и безразличным.

— Так точно. Факты… — Крепыш заерзал. — Говорит, хозяева с бала вернулись поздно, и она слышала, как барышня Алиса сказала отцу, что он обещал свозить ее в усадьбу.

Нюхач перестал вертеть трость.

—В усадьбу? — главарь медленно произнес эти слова, словно пробуя их на вкус. — Любопытно. Зачем вдруг потянуло в те развалины после стольких лет? Девчонка никогда не проявляла к ним интереса. Это… необычно.

— Не знаю, господин. Девка не слышала. Но еще… — «молочник» сделал паузу, собираясь с мыслями. — Еще барышня велела разбудить себя пораньше, чтобы позавтракать с отцом и поехать с ним в мастерскую. Подчеркивала, что обычно после бала она чуть ли не до обеда спит, а тут такое рвение.

Маленькие глаза главаря сузились, он замер, видимо, раздумывая, как поступить. Наконец Нюхач произнес:

— Продолжай давить на служанку. Страх лишает разума, а таким человеком легко управлять.

Крепыш кивнул, понимая, что за этими словами скрывается нечто большее, чем просто слежка.

— Позови Лохматого, появилась и ему работенка.

* * *

Карета наконец остановилась, прервав монотонный стук колес о булыжник. Я выглянула в окно. Мы были на Площади Мастеров, в самом сердце нашего городка. Утренний прохладный воздух бодрил, а легкая нотка сырости придавала особую свежесть.

Отец первым вышел из экипажа и, не оборачиваясь, протянул мне руку.

— Осторожно, дочка, тут под ногами вечно лужи.

Я аккуратно ступила на вымощенную крупным камнем мостовую. Перед нами возвышалось двухэтажное здание из темного кирпича. Высокие арочные окна с замысловатыми переплетами поблескивали в лучах солнца. Над дубовой дверью висела вывеска — «Мастерская Горского и Ко». Буквы на ней слегка потускнели, но все еще отчетливо выделялись на фоне потемневшего от времени дерева.

Где-то вдалеке слышался гул голосов, скрип колес по камням и редкие звонкие удары молота. В воздухе плавали едва уловимые ароматы пряной еды и дыма, смешиваясь с запахом старого камня и влажной земли.

— Юрка, приедешь к обеду, — велел отец, доставая из кармана связку ключей.

— Хорошо, господин, — крикнул парень. Его внимательный взгляд коснулся меня, прежде чем экипаж тронулся.

Если отец удивился моему желанию отправиться в мастерскую, то слуги — тем более. Алиса Арсеньевна в восемнадцать лет всячески избегала этого места, считая его скучным.

Дверь отворилась, впустив нас в просторное, полутемное помещение. Привычно зашумели защитные артефакты, сохраняя тепло, пока в камине не разожгли огонь. На первом этаже принимали заказы от клиентов, а с особо важными беседы велись в кабинете отца, который служил и бухгалтерией.

Площадь второго этажа была полностью отведена под мастерскую. И я помнила, что последние дни перед пожаром отец задерживался в ней допоздна.

Здесь царила своя, особая атмосфера: запах пыли смешивался с ароматами древесной смолы, остывшего металла, машинного масла и… чего-то еще, едва уловимого, острого, похожего на озон после грозы. Свет из высоких окон падал столбами, в которых кружились мириады пылинок.

Отец закрыл дверь на замок и стал быстро подниматься по лестнице, словно ему уже не терпелось приняться за работу. Я поспешила за ним, едва поспевая за его энергичным шагом.

Войдя внутрь, я сразу увидела их у массивного верстака, который был буквально завален чертежами и деталями. Григорий Львович в своем неизменном потрепанном сюртуке что-то оживленно обсуждал с коренастым парнишкой. Подмастерье Вовка, лет шестнадцати, с упрямым вихром темных волос и умными, быстрыми глазами, что-то показывал на схеме, водя закопченным пальцем.

— Арсений! А мы уж думали, ты сегодня не появишься! — Григорий Львович обернулся, и его круглые, навыкате глаза за толстыми стеклами очков блеснули при виде нас. — Алиса! Какими судьбами? Обычно-то ты нашему царству кузнечному предпочитаешь ателье да общество подруг.

Я заставила себя улыбнуться, пряча дрожь в руках. Последний раз я была здесь три года назад, уже после пожара, среди обугленных балок и оплавленного металла, в поисках улик, которые не должны были уцелеть.

— Заскучала по запаху машинного масла, Григорий Львович, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал легко.

Вовка, смущенно отряхнув руки о холщовый фартук, коротко кивнул мне, на его щеках выступил румянец. Он всегда немного робел в моем присутствии.

Отец с Григорием Львовичем сразу погрузились в обсуждение какого-то чертежа. Они отошли к дальнему стенду, где стояла сложная конструкция из медных труб и блестящих клапанов — тот самый регулятор давления.

— Смотри, Вовка, — отец тыкал пальцем в схему, и его голос зазвучал иначе — твердо и увлеченно. — Здесь нужно усилить соединение. Иначе при первом же испытании под давлением регулятор разорвет.

— Я понял, Арсений Петрович, — кивал паренек, впитывая каждое слово. — Я как раз новые болты подобрал, прочнее.

Я осталась стоять у входа, не решаясь войти. Сердце бешено билось в груди, а пальцы вцепились в шершавую стену. Мой взгляд выхватывал знакомые детали: токарный станок с причудливыми рычагами, верстак, длинный узкий стол, уставленный склянками с реактивами, ящики с инструментами, разложенными с педантичной точностью.

— Алиса, не хочешь чаю? — окликнул меня Григорий Львович. — Вовка, поставь-ка чайник на плиту.

Паренек бросился выполнять поручение, а я воспользовалась моментом.

— Папа, а можно я посмотрю бухгалтерские книги? — спросила я, стараясь звучать максимально деловито. — Ты же вчера, когда мы возвращались с бала домой, сокрушался, что счета от Фролова нужно перепроверить. Хочу попробовать помочь.

Отец на мгновение оторвался от чертежа, удивленно поднял брови.

— Книги? Сейчас? — он пожал плечами. — Ну, если хочешь… Ключ от кабинета на месте, Гриша?

— Где же ему еще быть, — кивнул Григорий Львович, указывая головой на гвоздь у двери.

Я взяла ключ. Это был мой шанс. Пока отец и Григорий Львович будут заняты своим регулятором, а Вовка — чаем, я смогу спокойно просмотреть бухгалтерию. Мне нужно было найти и зафиксировать те самые финансовые улики, следы которых я обнаружила во время своего прошлого расследования.— Не скучай, дочка, — бросил отец, уже снова погружаясь в обсуждение. — Как разберешься с цифрами — иди к нам. Покажу, как работает наш новый агрегат.

Я кивнула и отправилась вниз. Насколько я знала, отец всегда держал мастерскую закрытой. О встречах с клиентами заранее договаривались — обсуждались время и день, вот тогда отец посылал встречать гостей Вовку, если заказ был простой; Григория Львовича, если посложнее; ну, а сам спускался, если разговор заходил о серьезном большом заказе.

Дверь кабинета скрипнула. Войдя внутрь, я закрыла ее за собой, оградившись от гула мастерской. Здесь было тихо, пахло старой бумагой и чернилами. На столе аккуратной стопкой лежали папки, рядом — тяжелые, в кожаных обложках, бухгалтерские книги. На стене висела большая картина с пейзажем, за которой прятался небольшой сейф, встроенный в стену. Тот самый, где, как я узнала позже, отец хранил самые важные чертежи и… то самое письмо с печатью черного феникса.

Я провела рукой по корешку одной из книг. «Все началось здесь, — подумала я, чувствуя, как „Сердце Феникса“ на груди излучает ровное, спокойное тепло. Затем подошла к закрытому окну, отдернула штору. Вдохнув прохладный воздух, я смотрела на оживленную улицу. По мостовой спешили люди — кто-то в теплых плащах, кто-то с зонтами в руках, предчувствуя скорый дождь. Их силуэты то вырисовывались четко в лучах тусклого солнца, то размывались в серой дымке. Вдали грохотали повозки, и звон колес о камни разносился по всей улице. Изредка мимо проносились всадники, и тогда воздух наполнялся стуком копыт и легким свистом ветра.

„Здесь все и закончится, но в этот раз — иначе“, — твердо решила я.

Вовка тихонько зашел в кабинет и, словно извиняясь, произнес:

— Горячий чай с мятой, как вы любите, Алиса Арсеньевна, — а затем добавил: — Только ни печенья, ни булочек у нас нет.

— Не страшно, — улыбнулась я.

И подмастерье еще сильнее покраснел.

— Я сейчас камин растоплю и подкручу артефакты, сразу станет теплее.

И он быстро скрылся за дверью, а я повесила пальто на вешалку, сделала глоток ароматного чая и застыла, вспоминая. За две недели до пожара Фролов один за другим разорвал три выгодных контракта с нами — под надуманными, пренебрежительными предлогами. А спустя месяц после того, как от мастерской отца остался лишь обугленный остов, Фролов подписал контракт на поставку малахита прямиком для Императорского дворца. Последнее я с горечью узнала от дяди Якова. Нас, Горских, просто вычеркнули из списков. Наше горе стало для мерзавца Фролова трамплином к богатству.

Открыв толстую бухгалтерскую книгу, я взялась за работу. Три года назад назад я бы с тоской смотрела на эти колонки цифр. Но теперь… я была другой. Чтобы выжить и найти правду, мне пришлось самой научиться читать между строк контрактов и распутывать паутину поддельных счетов. Я провела бессонные ночи над уцелевшими бумагами, пытаясь понять, где мы совершили роковую ошибку. И теперь этот горький опыт мне пригодился. Все мое существо было напряжено, как струна. Я принялась за работу, зная, что именно мне нужно найти —те самые, уже знакомые мне по будущему расследованию нестыковки.Но для постороннего глаза все выглядело чисто. Слишком чисто. Однако вскоре знакомый узор начал проступать сквозь внешнюю благопристойность.

Я углубилась в сравнение счетов, и у меня похолодело внутри. Одни и те же медные трубки и крепежные болты мы закупали у Фролова по цене в полтора раза выше, чем у других поставщиков! Зачем отцу переплачивать? Разве что… мой взгляд скользнул по графе «доработки и исправления». Она пестрела записями: «устранение дефектов в регуляторе», «замена некондиционных деталей». Слишком часто для случайности. Фролов изначально поставлял бракованные детали? А вот и вовсе тревожная запись — крупный аванс, перечисленный Фролову за «материалы будущих периодов». Конечно, никакие материалы доставлены не были… Мастерская же сгорела. Эти деньги словно испарились, ослабив мою семью еще сильнее.

Но и это было еще не все. Листая дальше, я наткнулась на разовую, но очень крупную выплату с размытой формулировкой: «по договоренности». Не «гонорар», не «оплата услуг» — просто «по договоренности». Папина рука, выводившая эту запись, казалась мне сейчас дрожащей от бессильной ярости. Это был шантаж. Чуть ниже я нашла несколько необоснованных штрафов от городских инспекций, с которыми у отца всегда были безупречные отношения. Кто-то очень влиятельный целенаправленно создавал отцу финансовые трудности. И теперь я понимала — за простым мошенничеством Фролова стояла куда более страшная сила. Тот самый проклятый Орден Черного Феникса.