Глава 22
Мы задержались в усадьбе на несколько дней. Папа предложил, я не возражала, Воронцов… тоже остался. И я вспомнила того, прошлого Максима, к которому пылала чувствами. Все-таки он был обаятельным, знал, когда пошутить, а когда поговорить на серьезные темы.
Отец показывал Воронцову усадьбу, отремонтированное правое крыло. Даже в подвал спустились, и я пошла с ними, испугавшись, что князь заметит следы феникса. Приготовилась отвлекать, уводить в сторону… но, к моему удивлению стена оказалась покрытой черной слизью, словно два дня назад я и не стирала ее. Я побоялась подойти ближе, испугалась пульсации кулона, которая в подвале стала сильнее. Каким-то внутренним чутьем я понимала, что мне нужно туда, за эту стену… Жаль, некому было все мне объяснить. Одна надежда осталась на мамин дневник.
Днем мы прогуливались по усадьбе, вели разные беседы, однажды даже заспорили об артефактах.
— Максим Сергеевич, — начала я, глядя на Воронцова с легким вызовом, — разве это справедливо, что заряженные артефакты недоступны всем жителям нашей страны? Что они лишены тепла и защиты в своих домах?
Воронцов медленно повернулся ко мне, его взгляд был серьезен:
— Алиса Арсеньевна, я поддерживаю идею императора о создании заменителей артефактов, но не все должно быть доступно каждому. Представьте, что случится, если сильные защитные артефакты попадут в руки злонамеренных людей?
Я нахмурилась, не соглашаясь с его словами:
— Но разве простые люди не заслуживают защиты? Разве им не нужны артефакты, способные уберечь от нападения?
Князь покачал головой:
— Вы недооцениваете людскую природу, Алиса Арсеньевна. Среди тысяч достойных найдется один, чьи намерения окажутся пагубными. И последствия могут быть катастрофическими. Мы не можем рисковать благополучием всего общества ради гипотетической пользы для немногих.
Мы прогуливались по аллее, под ногами шелестели сухие листья. Осень словно решила порадовать нас и сменила дождливую погоду на солнечную.
— А что, если разработать строгие правила использования артефактов? Обучить обращаться с ними, дать инструкции и ограничения? — не унималась я.
Воронцов усмехнулся.
— Это звучит разумно, но кто будет следить за соблюдением этих правил? Кто возьмет на себя ответственность за последствия? История знает немало примеров, когда даже самые продуманные планы терпели крах из-за человеческой ошибки или злого умысла.
Я посмотрела князю прямо в глаза и упрямо произнесла:
— Каждый человек имеет право на защиту и тепло в собственном доме.
Я знала, что такое мерзнуть и голодать. Сидеть без горячей воды, потому что у тебя нет возможности оплатить заряд артефактов. И люди… те, кто живут в бедных районах, практически не могут пользоваться артефактами или могут в очень малой степени. Изобретение отца просто было необходимо нашему миру.
Воронцов остановился и слегка прищурился от яркого осеннего солнца.
— И все же я склоняюсь к осторожности, Алиса Арсеньевна. Лучше ограничить доступ к артефактам ради общего блага, чем рисковать всем из-за неоправданной щедрости.
— Значит, вы предлагаете ничего не менять? — спросила я тише. — Оставить все как есть, в надежде, что те, у кого власть, будут всегда мудры и добры?
Горькую усмешку сдержать не вышло. Я была жертвой несовершенной системы суда, а князь ее… орудием. Невольно отступила от князя, чувствуя, как прошлое накрывает с головой.
Сквозь солнечные лучи проступали обшарпанные стены камеры и кривые буквы надписи: «Творец простит, люди — нет». Я вздрогнула, когда голос Воронцова, спокойный и будто боящийся спугнуть, вернул меня на солнечную аллею:
— Я предлагаю не рушить мост, не построив новый, — Максим сделал шаг вперед, как бы намекая продолжить прогулку. Сухие листья хрустнули под его сапогом. — Императорский проект с заменителями — это и есть попытка построить новый. — Он помолчал, смотря куда-то вдаль. — Медленно, камень к камню, чтобы соединить два берега навсегда. Поверьте, я больше вашего хотел бы раздать всем артефакты или дать возможность свободного доступа зарядки. Но мир устроен сложнее.
Мы дошли до конца аллеи. После разговора между нами повисло молчаливое напряжение. Дальнейшая беседа казалась бесполезной, и князь плавно перешел на другую тему. Той же ночью, в тишине своей комнаты я начала читать мамин дневник. Небольшой, в кожаном переплете. На обложке каллиграфическим почерком выведены инициалы: «Е.К.». Елена Каравелла.
«Сердце Феникса» отозвалось глубоким, мощным пульсом. Мои руки задрожали, когда я открыла первую страницу. Изящный, утонченный почерк, знакомый по редким сохранившимся записям. Я принялась жадно читать, проглатывая строчку за строчкой.
Первые страницы дневника были наполнены светом. Легкие, почти воздушные записи юной Елены о прогулках по саду, уроках музыки, первых пробах мастерства в ювелирном искусстве под присмотром отца, Петра Каравеллы. Я узнавала знакомые места: липовую аллею, озеро, старую беседку — все виделось ее глазами, живыми и восторженными. Мама писала о брате Марке, их шалостях, о том, как он учил ее распознавать породы деревьев по коре, а она — замечать малейшие различия в оттенках драгоценных камней. Словно призрачный свет из того, безвозвратно ушедшего времени, согревал меня через пожелтевшие страницы. «Сердце Феникса» отзывалось на каждую строку приятным теплом.
Среди светлых записей юности, словно вспышки яркого, незабываемого лета, встречались страницы, целиком посвященные Марку.
«Сегодня брат снова спас меня. Не от дракона или разбойников, а от скуки и уныния бесконечных уроков этикета. Под видом прогулки в сад он увел меня в старую кузницу на краю усадьбы, где когда-то работал дед Лука. Взял кусок медной проволоки и за полчаса, ловко орудуя плоскогубцами, слепил мне крошечную птичку с изогнутым хвостом. „Это феникс, Лена, — сказал он, вкладывая ее мне в ладонь. — Только в миниатюре. Настоящий слишком велик, чтобы его удержать. Но его искра — вот она“. Марк щелкнул пальцами, и вспыхнул огонь, который я тут же, испугавшись, потушила под его смех…»
Я осторожно перевернула страницу. Там, на отдельном листке, вложенном между страниц, была зарисовка. Чернила, немного выцветшие. Молодой человек с волнистыми волосами и насмешливым, живым взглядом. Он смотрел с бумаги с такой энергией, что казалось, вот-вот рассмеется.
«Марк не просто мой брат. Он — моя противоположность. Где я осторожничаю, он видит вызов и идет напролом. Брат считает, что мы, Каравеллы, должны не прятаться, а заявить о себе миру. „Сила дана не для того, чтобы хоронить ее в подземельях, Лена! — спорил он сегодня со мной до хрипоты. — Мир забыл о магии, а мы можем все изменить. Вернуть равновесие“. Марк мечтает поехать в Мироград, найти там ученых, историков, потомков других старых родов. Создать что-то вроде… круга. Я боюсь за него. Пламя брата слишком яркое. Оно может ослепить его самого и привлечь тех, кто ненавидит любой свет».
В записях о Марке чувствовалась постепенная смена настроения. Нежная тревога вытеснялась настоящим страхом.
«Марк уехал в Мироград неделю назад. Обещал писать. Вестей нет. Мама сегодня не отходила от окна, глядя на дорогу. Она ничего не говорит, но я вижу в ее глазах страх за Марка…»
И последняя, самая горькая запись о брате, сделанная уже после того, как отчаяние сменилось уверенностью:
«Подтвердилось. Из Мирограда пришла весть от одного из немногих доверенных людей. Марк пропал. Он шел на встречу с неким коллекционером древностей, интересовавшимся уральскими артефактами. Больше его никто не видел. Это не случайность. Они убили Марка за то, кем он родился. За нашу кровь. И теперь я знаю — они не остановятся. Мама… слегла».
Я прикрыла глаза, ощущая, как моя ярость передается кулону. Он пылал вместе со мной и был единственным свидетелем моей клятвы: «Обещаю! Я сделаю все, чтобы узнать твою историю. И твоя смерть, дядя Марк, и смерть мамы — не останутся без ответа».
Сквозь пелену новой боли я продолжила читать. Но чем дальше я углублялась, тем мрачнее становились чернила, будто впитывая тревогу автора. Появились упоминания о «семейном совете», о «бремени крови», о наставлениях бабушки Софьи.
«Сегодня мама вновь привела меня в Храм. Не тот, что наверху, в часовне, а настоящий. Она говорит, что Братство Пепла никогда не дремлет. Их агенты повсюду…»
«Что еще за Братство? Мало мне Ордена Черный Феникс, теперь еще это», — подумала я и снова вернулась к дневнику.
«… Мама показала мне старый обсидиановый фрагмент. От одного прикосновения к нему у меня похолодели пальцы. „Это их оружие“, — сказала она…»
Я замерла, перечитав абзац еще раз. «Их оружие». Перед глазами возник кабинет прокурора Воронцова и нож… с гравировкой феникса, который якобы нашли в папиной мастерской. Клинок был… из обсидиана. «Как вовремя появилось предложение князя. Он опасен, но я должна использовать этот шанс, чтоб все выведать…» И все же горькие мысли тоже появились: «Что же они тебе пообещали за предательство? Артефакты? Богатство? Карьеру?» Как же я ненавидела его и… себя. Я была в двух шагах от того, чтобы простить его. Засомневалась — и выходит, зря. Внутренний голос едко напомнил: «Почему же Воронцов не использовал обсидиановый нож? Почему он просто лежал на столе?»
Сомнения. Снова проклятые сомнения! Они раздирали душу. И я зло отмахнулась от них… Далее шли записи о замужестве. Тон стал светлее, появилось имя отца. «Арсений. Он не боится моего прошлого, моей семьи. Говорит, что любит именно меня, всю, со всеми тайнами. Может, с ним мы сумеем…» На этом месте чернила были размазаны, будто на страницу упала слеза.
Потом — мое рождение. Нежные, полные счастья строки, смешанные с тревогой: «Алисочка, моя девочка. В ее глазах я вижу то же мерцание, что и в своих. Мама, уже совсем слабая, взяла ее на руки и прошептала: „Наследница. Последняя искра. Берегите ее. Спрячьте от мира“. Арсений поклялся. Мы решили… мы должны сделать вид, что наследие Каравелла забыто. Ради нее».
И, наконец, последние, самые тяжелые записи. Почерк становился неровным, торопливым. «Сегодня был странный гость, инок Агафон. Взгляд такой… холодный и внимательный. Просил показать семейную библиотеку, ссылаясь на ученые изыскания. Я чувствую, что его прислало „Братство“. Отказала. Инок ушел, но меня не покидает тревожное предчувствие. Такое ощущение, словно они теперь знают, что я здесь».
«… Храм под фамильным домом — наше пристанище. Золотой феникс на стене — не просто символ, это вход в храм, и чтобы его открыть, нужна не только магия… Я боюсь. Но ради Алисы я должна решиться. Как вовремя Арсений уезжает в столицу, попрошу взять с собой Алису…».
Последняя запись была датирована днем перед пожаром.
«Сегодня ночью спущусь. Попробую последний обряд. Если не вернусь… Арсений, прости. Береги нашу девочку. Скажи ей, что мама любила ее больше жизни. Больше огня. Больше вечности…»
Дневник выпал у меня из ослабевших пальцев и мягко шлепнулся на ковер. В комнате стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Я сидела, обхватив голову руками, и не могла сдержать рыданий. Вся боль мамы, ее страх, ее отчаянная любовь — на меня обрушилось все, прожитое за несколько часов чтения.
«Сердце Феникса» на груди пылало, как нестерпимое пламя скорби. Гнев на «Братство Пепла», на инока Агафона, на несправедливость мира, отнявшего у меня мать. И на себя — за то, что ничего не знала, за то, что жила в неведении. Ярость требовала выхода, и я зарычала от бессилия, что невозможно все исправить.
На кончиках пальцев замерцал еле видимый огонь. Внутри росла злость, и пламя становилось сильнее. Оно не обжигало. Оно питало мою ненависть. Как завороженная, я смотрела на пальцы, а перед глазами мелькали картинки воспоминаний: обгоревшая мастерская, похороны отца, тюремная камера, пронзительные глаза Воронцова, обсидиановый нож, палач, поджигающий костер, пламя, хруст горящих веток, золотой феникс в подвале, мрачный взгляд инока, боль обожженной ладони… Пламя на пальцах потухло так же внезапно, как и появилось.
Я подняла дневник и прижала к груди, рядом с кулоном. Теперь это была моя священная реликвия, которую я поклялась сохранить.
—Мама, — прошептала я в тишину. — Они нашли меня. Инок Ираклий, выходит, проверял… «Братство Пепла» и «Черный Феникс» жаждут уничтожить наш род Каравелла. Я, последняя наследница магии огня, не позволю им потушить мое пламя. Клянусь!
«Сердце Феникса» вспыхнуло легким сиянием, на мгновение озарив полумрак в комнате. Пульсация кулона вторила биению моего сердца. Я лежала в кровати, слушая отчаянное завывание ветра за окном, похожее то ли на зов, то ли на предупреждение…
* * *
Прошло несколько дней с того вечера, когда Алиса прочитала дневник мамы. Григорий Львович Сахаров, погруженный в свои мысли, не услышал тихий стук в дверь и как она открылась.
— Хозяин, — позвал громче слуга, и Сахаров вздрогнул. — К вам гость… просит впустить.
— Кто там? — нахмурился Григорий Львович. — В столь поздний час приличные люди сидят дома.
— Он не представился. Сказал, что хочет сделать вам сюрприз, — с почтением в голосе произнес слуга.
Григорий Львович лишь удивленно приподнял брови. В такое время ему еще сюрпризов не хватало. Кто это мог быть?
— Веди, — махнул рукой Сахаров, а сам невольно подумал, что сегодня приехал Арсений и попросил завтра пораньше явиться в мастерскую. Григорий Львович уже собирался спать, когда внезапно появился нежданный гость.
Сахаров подошел к закрытому плотной шторой окну. Отодвинул занавеску, чтобы взглянуть на темную улицу, слабо освещенную уличным фонарем. Артефакт внутри разряжался, поэтому и света было мало. В этом районе городские службы еще следили за освещением, а на окраинах Веретьево погружался в опасную темноту до рассвета.
Еле слышно скрипнула дверь, и Григорий Львович повернулся… Он замер на месте. В комнату вошел высокий широкоплечий мужчина с черной бородой. Голубые глаза незнакомца смотрели так пристально, что у Сахарова засосало под ложечкой то ли от страха, то ли… Он сам не понимал, отчего. Гость усмехнулся и низким голосом произнес:
— Привет, Гриша. А ты ни капли не изменился, постарел только, — и странный гость так знакомо хохотнул.
— Марк, — ошарашенно прошептал Григорий Львович. — Ты же…
— Жив, жив, — раздался низкий с весельем голос. Он не изменился, как и голубые глаза Каравелла. — Пришлось умереть для всех, чтобы выжить.
Сахаров кинулся обнимать товарища. Ему все еще не верилось, что вот, Марк стоит перед ним. Правда, оброс бородой, ну да ничего…
— Неси нам бутылку и закуски… ужин тащи, — с волнением в голосе приказал Григорий Львович слуге. Он похлопал Марка по широким плечам. — Не верю. Я, наверно, сплю.
— Сейчас проснешься, — хитро подмигнул старый друг.