Глава 5

Дверь захлопнулась глухо и резко, словно отрезав все связи с внешним миром. Последние звуки отъезжающей кареты утонули в гулком эхе прихожей. В доме воцарилась та особая, звенящая тишина, что наступает после бури. Эта буря пронеслась в виде сборов барышни на бал — суматохи, шепота, стука каблуков и шуршания юбок.

Парашка прислонилась лбом к холодному, чуть запотевшему стеклу окна в прихожей. Ее взгляд неотрывно следил за тем, как тень экипажа медленно таяла в густых, почти чернильных вечерних сумерках. Ворота закрылись, и Михаил повесил на них замок с защитным артефактом внутри. Уехали… Барышня, Арсений Петрович, Григорий Львович и Юрка… Остались они.

«Они» — это она, Михаил да тетка Дарья, повариха. Дом, обычно наполненный шорохом бумаг из кабинета хозяина и звонким, словно колокольчик, голосом Алисы Арсеньевны, будто выдохнул и замер. Лишь ровный, едва уловимый гул артефактной системы напоминал, что жизнь все еще течет в этих стенах.

—Ну что, Парашенька, стоять тут будем до утра? — раздался за ее спиной спокойный, глубокий голос Михаила. Он говорил всегда размеренно, с легкой хрипотцой, будто давно уже надсадил грудь.

Парашка вздрогнула, невольно отпрянув от окна. Ее сердце забилось быстрее, и она спрятала вдруг задрожавшие руки в карман передника. Михаил оперся на косяк двери, убрав руки в карманы брюк. Его лицо, обычно невозмутимое и чуть суровое, сейчас выражало тихую усталость.

— Просто… задумалась, — соврала Параша, чувствуя, как предательский румянец заливает щеки. Ее голос дрогнул, выдавая волнение.

Михаил молча кивнул, внимательно взглянув на служанку. Иногда Парашке казалось, что этот молчаливый великан видит все ее тайны насквозь. И вот… сейчас он тоже знал, какая тайна камнем лежит у неё на сердце и не дает вздохнуть. Свободно. Глубоко. Полной грудью.

— Иди-ка на кухню. Дарья, поди, пирожки с капустой уже вынула, — сказал Михаил. Затем, развернувшись, своей бесшумной походкой направился обратно вглубь дома — проверить закрытые окна и черный вход.

Парашка последовала за Михаилом, вернее, за ароматом, что манил из глубины коридора. На кухне пахло домашним теплом: свежим хлебом, пряным тмином и чем-то безоговорочно родным. Тетка Дарья — дородная женщина с добрыми, умными глазами, в которых светилась искренняя забота, — расставляла на столе глиняные миски. Ее движения были спокойными, уверенными, словно она исполняла некий священный ритуал.

— А, пришла наша голубушка! — повариха улыбнулась Парашке, и морщинки у глаз разбежались лучиками. Она вытерла руки о фартук, как делала всегда, прежде чем подать на стол. — Садись, родимая, поди, набегалась, пока барышню собирала. Отдохни немного.

Парашка машинально уселась на табуретку у печи. Тепло от теплого кирпича согревало спину. Дарья поставила перед ней пышущий паром пирожок и кружку душистого чая из самовара.

— Беспокоишься о барышне? — спросила она, угадав причину тревоги Парашки. — Не ровен час, опять припадок у нее случится, как недавно у мастерской. Мне Юрка рассказывал, как барышня накинулась на хозяина и как закричала не своим голосом: «Жив!» А потом начала смеяться, а слезы из глаз в три ручья.

Дарья покачала головой и, понизив голос, добавила:

— Глядела я на нее сегодня — не в себе девица. Словно неживая, как тень по дому бродит. А глаза… взрослые очень. Не по годам. Будто что-то страшное с ней произошло.

— И правда, Алиса Арсеньевна всегда такая веселая и ласковая, а тут… — тихо пробормотала Параша, а у самой горло свело от подступившей горечи.

«Если бы ты знала, тетя Дарья, если бы ты только знала…» — пронеслось у девушки в голове. Она отломила кусочек пирожка, но есть расхотелось.

Параша не желала предавать Горских. Никогда. Этот дом стал ей роднее той убогой лачуги на окраине, где она родилась. Девушка помнила, как мать, худая и изможденная, привела ее сюда семь лет назад, умоляя Арсения Петровича взять девочку в услужение.

— Возьмите, господин, девочка работящая, сирота… Отец на рудниках погиб… — голос матери дрожал, в нем слышались слезы и отчаянная надежда.

Арсений Петрович посмотрел на Парашу не сверху вниз, а как-то по-отечески, с легкой грустью в глазах.

— Читать умеешь? — спросил он мягко.

Девочка испуганно покачала головой. Ее руки дрожали, а в глазах застыл страх.

— Научим, — просто сказал он. — В нашем доме стыдно быть неграмотной.

В этих словах Парашка почувствовала не только обещание, но и какую-то особую теплоту, которая навсегда связала ее судьбу с этим домом.

И научили.

Барышня Алиса, тогда еще резвая девчонка с яркими голубыми глазами и задорной улыбкой, делилась с ней книгами и конфетами. Здесь ей не совали объедки со стола — каждый прием пищи был полноценным, а еда — вкусной и сытной.

Было с чем сравнить Параше. До этого она тоже работала в доме одного купца… Рыжего такого. Крутов фамилия. Так там ее не только могли оставить без ужина, но и огреть по спине палкой. Параша тогда еле месяц отработала, и когда получила два медяка, горько заплакала. Вернулась домой, а там шаром покати. Матери жалования швеи еле хватало, чтобы прокормить себя и младшего… Ванечку. Вот и пришлось Парашке снова идти в услужение, только повезло ей на этот раз.

Тетка Дарья, как увидела худющую девчонку, всплеснула руками и взялась Парашку откармливать. Она готовила густые наваристые супы, пышные пироги с румяной корочкой и сладкие каши. Вскоре худенькие щечки Параши налились румянцем, а фигурка стала статной и округлой. Именно в этом доме Параша впервые почувствовала себя не обузой, а человеком. Она словно ожила, начала смеяться и мечтать о будущем. И друг у нее появился. Юрка, сын поварихи.

А потом пришел Он.

Это случилось неделю назад. Парашка отпросилась на рынок за нитками — тонкими, шелковыми, нужными для перешива платья, которое Алиса Арсеньевна ей отдала. Платье было старомодным, но из хорошей ткани, и Параша мечтала его переделать, чтобы оно сидело на ней идеально.

Возле лавки специй к ней подошел невысокий господин в черном плаще и цилиндре. Из-за длинного носа незнакомец походил на гончую. И взгляд такой пронзительный, что сразу захотелось отвернуться. Господин криво улыбнулся, обнажив мелкие, неровные зубы.

— Параша, — сказал он тихо, и у девушки отчего-то кровь застыла в жилах. Откуда незнакомец знал ее имя? — Мы приглядываем за твоим братом Ваней в приюте. Теперь ему кладут порцию побольше и поближе подвинули кровать к печи. Одежонку теплую выдали.

Девушка онемела от ужаса. Ваня, ее младший брат, единственная родная кровь… После смерти матери он был определен в казенный приют. Параша откладывала с жалования, чтобы навещать Ванечку. Забрать его из приюта казалось невозможным. Слишком сложная для нее процедура: требовалось официальное ходатайство, деньги, да и связи.

А просить Арсения Петровича о помощи Параша не смела. Считала это наглостью. Она и так была бесконечно благодарна, что ее саму приютили, обучили грамоте, относились к ней по-человечески. Параша боялась разрушить то доброе отношение, которое у нее сложилось с Горскими.

— Ваня будет в полной безопасности, — продолжал господин, играя тростью с набалдашником в виде совы. — Если ты будешь помогать нам.

Параша встрепенулась, чувствуя, как дурное предчувствие все сильнее сдавливает грудь. Так сильно, что дышать стало невыносимо.

— Просто будешь смотреть и слушать. Наблюдать за хозяином и его дочерью. Если что-то покажется тебе… подозрительным — слова какие или действия, а может, услышишь что-то или увидишь, что никто не должен был заметить, ты сообщишь нашему человеку. Он будет приносить молоко по утрам и задавать тебе вопрос. Твой ответ — это и будет весточка.

Господин не угрожал напрямую, но в его голосе была такая жесткая непреклонность, что сомнений не оставалось: ослушаешься — Ваню больше не увидишь.

— Параша? Ты меня слышишь? — Дарья потрясла ее за плечо. — Ты что такая печальная?

Парашка моргнула, отгоняя набежавшие слезы.

— Да так… Вспомнила братца, — прошептала она, стараясь сдержать дрожь в голосе.

— Ванечку? — лицо Дарьи смягчилось, в глазах мелькнула жалость. — Не горюй, вырастет, в люди выйдет. Может, и хозяин ему потом место какое подыщет, в подмастерья…

Повариха не знала. Никто не знал. Этот груз был только… ее.

Вошел Михаил, снял ливрею и развязал крахмальный воротничок.

— Хорошо, тихо так, — произнес он, садясь за стол. Его массивная фигура внушала странное спокойствие. — Дом на замке. Никто не побеспокоит. — Он щелкнул большим пальцем о средний, извлекая тихий, щелкающий звук, — его фирменный жест, означавший, что дело сделано и можно выдыхать.

Парашка смотрела на них — на добрую Дарью, на надежного, как скала, Михаила — и чувствовала себя последней дрянью. Они были частью этой семьи. А она… она была змеей, которую пригрели на груди.

«Я не хочу предавать, — отчаянно твердила Параша про себя, сжимая под столом кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони. — Не хочу!»

Но тут же перед глазами вставало бледное, испуганное лицо Вани. Его последние слова при их встрече: «Сестрица, когда ты заберешь меня отсюда? Здесь страшно…»

Что же ей делать? Выбрать между братом и людьми, которые стали второй семьей? Любой выбор — это предательство.

Параша встала, сделав вид, что у нее слипаются глаза. Зевнула.

— Я… я пойду, постели проверю и сама прилягу, — пробормотала она и выбежала из кухни, не в силах выносить их спокойные, доверчивые лица.

В коридоре девушка прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание. Грудь распирало от отчаяния. Сегодня приходил низкорослый крепкий мужчина. Сунул бутылку молока и жестко, без предисловий, спросил:

— Есть новости?

У Параши язык к небу прилип, и она лишь покачала головой. Не смогла рассказать о странном поведении Алисы Арсеньевны и о кулоне… не смогла. Хотя стала у барышни выведывать, откуда кулон взялся. Алиса Арсеньевна заметно занервничала и побыстрее спрятала подарок под прозрачной вуалью.

Кулон был непростым, Параша чувствовала это кожей. Он не просто притягивал взгляд — он будто зов издавал, тихий и настойчивый. Так хотелось к нему прикоснуться, ощутить твердый, холодный камень подушечками пальцев. Обычные артефакты так не манили, их присутствие ощущалось как ровный гул или легкое покалывание. А в этом было что-то… древнее? Зовущее? Словно эхо из другого времени. Параша не могла подобрать слов, чтобы описать смутное, но сильное ощущение.

— Помни, пока твой брат сыт и в тепле, — бросил на прощание «молочник».

«Я в ловушке!» — с ужасом подумала Параша, чувствуя, как невидимая петля затягивается на ее горле. Как в тумане, она двинулась к лестнице. С каждым часом, с каждым днем эта петля становилась всё туже. И выхода не было.

* * *

— Готовься, Алиса, — тихо произнес отец, его пальцы легли на мою руку в перчатке, сжимавшую сумочку. — Через четверть часа будем у портала. Если снова станет плохо, сосредоточься на дыхании.

Я кивнула, стараясь не думать о предстоящем перемещении. Они всегда вызывали тошноту и головокружение, пусть и мимолетные. Прислонилась к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают первые дома Нижнего Крома. Скромные невысокиеизбушки с резными наличниками сменились внушительными купеческими особняками с лепниной и арочными окнами. Я приоткрыла окно, чтобы вдохнуть полной грудью, и в карету ворвался особый запах — смесь речной свежести, древесного дыма и чуть терпковатой осенней листвы.

Мост через реку Аквила сверкал в закатных лучах, рассекая темную воду. На том берегу, в клубах октябрьского тумана, уже маячила наша цель — портал: гигантская арка из черного гранита, обвитая бронзовыми шестернями, которые медленно поворачивались с ленивым, мерным скрипом.

Карета, грохоча колесами по булыжной мостовой, свернула на главную улицу. В тусклом свете артефактных огней дома казались еще величественнее. Затейливая лепнина и чугунные узоры на их фасадах отбрасывали длинные, искаженные тени. Ветер, пронизанный октябрьской сыростью, доносил обрывки разговоров, скрип телег и далекий, тоскливый вой сторожевых псов с пристани.

Мы проехали мимо торговой площади — даже в сумерках там кипела жизнь: купцы в теплых плащах о чем‑то жарко спорили, а у фонтана, украшенного фигурами русалок, толпились парочки. Их смех, звонкий и нервный, долетал до меня сквозь стук копыт и скрип колес.

Карета замедлила ход, сворачивая в узкий, темный переулок, служивший короткой дорогой к мосту. Здесь дома стояли теснее, их окна смотрели друг на друга, будто перешептывались о чем‑то тайном. В одном из них, на втором этаже, мелькнул силуэт — кто‑то прильнул к стеклу, следя за нашим проездом, но тут же отпрянул, скрывшись в полумраке комнаты. Кто это мог быть? Любопытный жилец? Или один из членов Ордена? Если убийство папы должно произойти через месяц, могли за ним уже следить? Вполне.

Юрка щелкнул хлыстом, подгоняя коней, и карета влетела на мост. Я невольно глянула вниз на реку: ее черная вода дышала паром, огни барж колыхались в темноте, так похожие на светлячков. А впереди перед нами быстро рос портал. Шестерни скрипели, поворачиваясь с тихим шипением, а в арке клубилась мгла, прошитая молниями; они бились в ее нутре, как плененные змеи.

— Тпру-у! — крикнул Юрка, и его голос сорвался на фальцет от напряжения. Лошади, фыркая, сбавили бег. Колеса скрежетали по булыжникам, будто не желая подчиняться.

У портала толпилось больше двадцатки экипажей. Золоченые кареты с гербами дворян из Веретьево и Нижнего Крома, экипажи купцов и скромные коляски зажиточных мещан. Все отправлялись в столицу по приглашению княгини Орловой. Оставалось встать в очередь и набраться терпения, наблюдая, как передние экипажи один за другим исчезали в клокочущей мгле, поглощаемые ею беззвучно и бесследно.

— Орлова — одна из тех, кто выступает против замены магических артефактов, — вдруг сказал отец, не отрывая взгляда от шестерен, которые пыхтели, поворачиваясь в ритме гигантских часов. — Ее можно понять: все порталы в стране работают от орловских артефактов.

— Убытки она хорошие понесет и не только она, — мрачно заметил Григорий Львович.

— Орлова наверняка знает, что ты занимаешься разработкой замены, — промолвила я, и в голове само собой всплыло лицо княгини с будто выточенными резцом чертами и высокими скулами. Медные волосы, тронутые благородной сединой, были уложены в сложную прическу, напоминающую корону. И во всей этой безупречности — в неподвижном взгляде, в напряженной линии губ — сквозила властность. Доказательств против нее не нашлось, но кто, как не она — один из столпов старого уклада —имеет и власть, и причины желать отцу смерти? А вообще, любого аристократа возьми — все они были против замены артефактов.

Отец удивленно взглянул на меня. Наверное, не ожидал от дочери подобных размышлений.

— Узнали все, кто хотел, — он натянуто улыбнулся, поправляя цилиндр. Его взгляд скользнул за окно, к порталу, чьи шестерни начинали поворачиваться с новым, тревожным скрежетом. — Эх, главное, чтобы на обратном пути этот портал не заглох, как в прошлом месяце. Торговля замерла, а у Якова тогда чуть сделка не сорвалась. Полгорода простояло без перемещений. Все из-за того, что кто-то «случайно» повредил питающий артефакт.

— И без свежего столичного вина, — добавил Григорий Львович, пытаясь разрядить обстановку. — Вот это была бы настоящая трагедия.

Загрохотали шестерни, и портал вздрогнул, выпустив в небо спираль искр. Очередь сдвинулась, увлекая нас навстречу арке, где время пахло сталью и грозой. Я невольно глубоко вдохнула и прикрыла глаза. Папина рука сжала мои пальцы сильнее. Мне так не хватало его поддержки… целых три года.