Глава 4

Час езды от портала в Нижнем Кроме — и вот оно, Веретьево. Максим Сергеевич Воронцов ехал по главной — и единственной — улице этого городка. Копыта его гнедого жеребца отбивали четкий ритм по ровной, чисто выметенной брусчатке, а не вязли в грязи. Наверно, Максиму, как князю, надлежало ехать в карете, но не любил он экипажи. Больше по душе был ветер, яростно бьющий в лицо, и верный конь, который нес хозяина к горизонту. Если бы князь мог себе позволить жить так, как хотелось — подальше от столицы, интриг дворян, надоедливых мамаш и их дочерей — в деревне, поближе к лесу и просторным полям, чтобы каждое утро лететь навстречу солнцу, Максим был бы счастлив. Но… Жизнь —она такая, не устает проверять тебя на прочность. Причем каждый раз бьет сильнее и как будто наблюдает — устоишь или упадешь.

Эх, знать бы тогда то, что знаю теперь… Обернуть все вспять, исправить ошибки… А так… Теперь он ехал лично познакомиться с купцом Горским, найдя на балу повод подойти к нему и быть представленным Алисе, дочери купца. Что князь знал о ней из доклада? Он мысленно пробежался по пунктам: восемнадцать лет, миловидна, легкомысленна. Обожает балы, в этом возрасте все девицы их любят. Предпочитает травяной чай с мятой, цветы — белые лилии. Странный выбор для юной барышни, обычно они обожают алые розы. Впрочем, какая разница? Его задача — сыграть роль, а не анализировать вкусы.

В том, что Максим вскружит голову девушке, он даже не сомневался. Опыт у князя имелся. Главное — не дать ей увидеть, с каким отвращением он играет эту роль. Но делать нечего, княгине Орловой отказывать нельзя… Пока.

Неожиданно поднялся ветер, он смахнул с деревьев последние желтые листья и кинул их под ноги лошади. Тяжелые сизые тучи нависли над добротными двухэтажными особняками, выстроенными из темного кирпича или крепких бревен с резными наличниками. За высокими заборами виднелись аккуратные палисадники, где даже в октябре угадывались строгие линии подстриженных кустов. Свет артефактных ламп золотил витрины лавок, а за толстым стеклом красовались рулоны дорогих тканей, блестела медная посуда и даже виднелись несколько хитроумных механизмов — видимо, продукция местных умельцев.

Мимо князя, звеня бубенцами, пролетела нарядная пролетка, запряженная вороной лошадкой. Извозчик лихо правил, объезжая всадника. На тротуарах, выложенных плиткой, размеренно прогуливались барышни в модных, хоть и без столичных изысков, пальто, их кавалеры с важным видом что-то обсуждали.

Даже запахи здесь были иные — не удушливые, как в столице: из булочной тянуло ароматом свежего хлеба и сдобы, из открытой двери чайной — душистым паром заварочного чайника.

Воронцов, неосознанно расправив плечи, почувствовал, как раздражение от дороги понемногу отступает. У каждого человека в этом мире свой путь и своя миссия. Что ж, пришло время князю выполнить свою. Он пришпорил коня, чтобы поскорее разделаться со встречей и вернуться в столицу. Вскоре его взгляд привлек храм, возвышавшийся в конце главной улицы на аккуратной площади. Он твердо и величественно стоял на земле, словно врос в нее каменным корнем.

Ровные стены были сложены из красного, аккуратно отесанного кирпича. Воронцов проехал мимо. Его взгляд, привыкший отмечать детали, скользнул по фасаду и замер на окнах. Вместо привычных витражей в арочные проемы были вставлены тонкие пластины из молочно-белого алебастра, за которыми лился медового оттенка свет. Он был мягче, чем мертвенный блеск артефактов в казенных зданиях, но столь же неестественно ровный.

В древних фолиантах таились записи о том, что когда-то в храмах служили хранители огня. Их магия была не просто ритуалом, а актом сотворения: они буквально поддерживали связь между миром людей и Творцом через пламя. Зажечь Свечу — значит усилить божественное присутствие в мире, обеспечить благодать, защиту и магическую стабильность. Это была огромная честь и тяжелейшая ответственность.

Но потом один из хранителей попытался использовать силу Вечного Пламени не для служения, а для возвышения себя до уровня Творца. Это привело к магической катастрофе — огненному шторму, который уничтожил часть столицы и унес тысячи жизней.

Император велел уничтожить всех хранителей, а огненная магия оказалась под запретом. Вот тогда, постепенно, из мира стала уходить и прочая магия. Потому что больше не было связи с Творцом. Дворяне прибрали к рукам сильнейшие артефакты, которые передавались из поколения в поколение.

Под черным сюртуком на груди у князя висел семейный защитный артефакт из агата. Он оберегал хозяина от любой опасности.

Максим натянул поводья рядом с двухэтажным небольшим зданием, которое соседствовало с лавками шляпника и цветочницы. «Вот я и на месте», — подумал Воронцов, привязывая коня к столбу. Шторм недовольно заржал. Князь любовно провел по шелковистой гриве:

— Потерпи, я постараюсь долго не задерживаться, — и толкнул тяжелую дубовую дверь.

* * *

— Какая же вы красавица, госпожа! — восхищалась служанка, шнуруя корсет.

Я повернулась к зеркалу. Ткань цвета слоновой кости с розоватым оттенком переливалась в лучах заката. По подолу тянулась вышивка — серебряные камелии с бархатистыми тенями. Каждый бутон, сотканный из шелковых нитей, будто оживал при движении. Парашка замерла, уставившись на кулон. Ее брови сдвинулись, образуя морщинку-трещинку на переносице, она, видимо, размышляла, откуда у хозяйки появилось новое украшение.

Я могла бы ничего не объяснять и молча скрыть за прозрачной вуалью «Сердце Феникса». Но надо было что-то придумать, откуда взялся артефакт, чтобы избежать лишних сплетен. А если…

— Красивое украшение, — я коснулась кулона. Огонек в сердцевине камня вспыхнул ярче. — Правда?

— Да-да, барышня! — в глазах служанки блеснуло любопытство. — Это хозяин вчера в городе приобрел?

Мои губы сами собой изогнулись в кокетливой полуулыбке. «Тайный поклонник». Идеально. Пусть думает, что у меня есть ухажер, который дарит драгоценности под покровом ночи.

— О, это подарок… — я закатила глаза, изображая томление. — От тайного обожателя.

— Неужто?! — Служанка всплеснула руками, едва не уронив туфлю. Она опустилась на колени, чтобы обуть мои ноги в мягкие атласные бальные туфельки на низком каблуке, украшенные бантами из шелковых лент. — И вы… даже не догадываетесь, кто он?

— Нет, и я надеюсь, что мой загадочный кавалер окажется на балу и откроет имя, — я старалась походить на ту легкомысленную особу, которой была в восемнадцать. Еще не зная, что через месяц огонь поглотит отцовскую мастерскую, а вместе с ней — и его самого.

Парашка ахнула, завязывая ленту на моей щиколотке. Ее восторг был таким искренним, таким… простым.

— Госпожа, вы прямо как героиня романа! — Она вскочила, поправляя складки платья. — А если он… принц?

Я звонко рассмеялась.

— Тогда пусть останется поклонником, — и неожиданно горько подумала: «Купеческие дочки не становятся принцессами. Потомственный князь Воронцов был так влюблен… да только его любовь оказалась дешевле медяка».

Мои волосы Парашка уложила в аккуратную прическу с локонами, обрамлявшими лицо, добавив белоснежные букетики роз — не иначе, она выторговала их у оранжерейного садовника. Мамино украшение, диадема с мелкими жемчужинами, подчеркивала мой статус. Дела у отца шли прекрасно. Заказы от императорского технического общества росли, а продажей малахита и яшмы занимался дядя Яков.

Парашка накинула на мои плечи кашемировую шаль, а поверх нее — легкую накидку из горностая. В октябре особенно важно было позаботиться о тепле, поэтому под платье надевался специальный утепленный корсет и несколько нижних юбок из шерсти. При этом наряд оставался достаточно легким для танцев, сохраняя все требования бального этикета.

От нашего городка до столицы дорога заняла бы два дня, а вот до города Нижний Кром — всего час. Там через портал, который работал от магических артефактов, мы быстро окажемся у дома княгини Орловой.

Порталы — вещь дорогая, и не каждый житель страны мог себе позволить такие перемещения. Простые люди пользовались разного вида повозками, ведь даже поезда были не всем по карману.

Бросив последний взгляд в зеркало, я поспешила вниз. Спасение отца начиналось с этого бала. С улыбки, которую придется надеть как маску. С первого шага в танце, который привел к эшафоту. Но на этот раз я знала все па.

В просторном холле у окна, выходящего в сад, стоял отец. Он нервно постукивал по паркету тростью с граненым набалдашником. Его фигура в черном пальто и цилиндре выделялась на фоне заходящего солнца, лучи которого пробивались сквозь ветви деревьев.

— Григорий Львович скоро должен подъехать. Глянь, нет ли его кареты… — бросил отец широкоплечему слуге Михаилу. Тот стоял чуть поодаль, выпрямившись, словно аршин проглотил, и внимательно следил за каждым словом хозяина.

Михаил был мужчиной лет сорока с небольшим, с суровым, но добродушным лицом. Его темно-каштановые волосы слегка поредели на висках, а в глубоких глазах цвета орехового дерева читалась спокойная уверенность. Широкие плечи и крепкие руки выдавали в нем человека, привыкшего к тяжелому труду. Одет он был в ливрею — темно-зеленый сюртук с золотыми галунами и белоснежную рубашку с манжетами. На поясе у него висел небольшой кинжал в украшенных серебром ножнах — знак того, что в его обязанности входит и охрана дома.

Услышав приказ, слуга чуть склонил голову и тут же бесшумно направился к выходу — проверить, не показалась ли карета Григория Львовича. Долгие годы службы научили его двигаться незаметно, и, хотя шаги его были твердыми и уверенными, они почти не нарушали тишины.

Едва Михаил скрылся за дверью, папа взглянул на меня, и его голос смягчился.

— Дочка, ты так похожа на маму.

Я подошла к нему, и он коснулся сухими губами моего лба.

— Жаль, что ее нет с нами, — тихо сказала я.

И в ту же секунду в памяти вспыхнул образ Максима — его надменный взгляд, холодное письмо с отречением, лживые показания в суде. Нет, я не хотела туда идти. Мысль о том, чтобы снова оказаться с ним в одном зале, вызывала тошноту от страха.

— Может… мне остаться? — тихо произнесла я.

— Нельзя не пойти, — нахмурился отец. — Княгиня Орлова прислала приглашение. Что с тобой? Ты всегда любила танцы и, когда узнала о бале у княгини, чуть ли не до потолка прыгала, а сейчас вдруг… У тебя точно нет температуры?

Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал острым, будто он пытался прочесть мои мысли.

— Все хорошо, — я попыталась скрыть настроение за улыбкой. — Переживаю, будет много незнакомых и важных персон.

В этот момент из коридора донесся гулкий голос Михаила:

— Григорий Львович подъехал!

— Думай о празднике, о том, что ты встретишь новых людей, — пытался приободрить меня папа, пока мы шли к входной двери, которую Михаил открыл нараспашку.

В прихожую ворвался осенний воздух, пахнущий грибной сыростью и дымом из труб. Несмотря на вечернюю прохладу, погода была замечательная. Тихая. Безветренная. Пахло опавшими листьями и мокрой землей. Я помнила, что в столице тогда был теплый вечер, и мы с Максимом вышли прогуляться в сад, чтобы остыть после танцев. Магические артефакты выделяли тепло, согревая воздух вокруг дома княгини, но мы убежали дальше, туда, где темнела беседка … Какой же наивной я была.

Прямо возле кареты, в которую была запряжена пара вороных жеребцов с гривами, заплетенными в косы, нас ожидал Григорий Львович в модном плаще, подбитом мехом. Лошади заржали, бряцая упряжью. Михаил выбежал на улицу и распахнул перед нами дверцу экипажа. Юрки не было видно, видимо, пошел отводить коня, на котором приехал папин друг.

— Добрый вечер! — Григорий Львович весело поприветствовал нас. Его голос звучал ярко и звонко, разносясь по тихой улице. — Алиса, ты затмишь всех барышень на балу.

«Сейчас он поцелует мою руку», — как в тумане подумала я, а сама отвечала, как по подсказке, когда вспомнились слова:

— Скажите еще, там будет столько дворянок, вот они и станут украшением торжества.

— Сними с них артефакты — и все волшебство исчезнет, — усмехнулся Григорий Львович. Его глаза хитро блеснули в полумраке.

Он помог мне подняться на подножку, бережно поддерживая под локоть. Я присела на сиденье с бархатной обивкой цвета спелой сливы. Внутри пахло яблоками — скорее всего, это Юрка положил в сетку у потолка несколько спелых плодов, от которых исходил сладкий, чуть терпкий аромат. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь окна, создавали причудливые узоры света и тени.

— Где там Юрка? — проворчал отец, когда его друг сел напротив меня. Лицо папы выражало легкое раздражение, брови слегка нахмурились. — Давай быстрее. Нам опаздывать нельзя!

— Успеем, хозяин! — звонко бросил конюх, запрыгивая на козлы. Его голос прозвучал бодро и уверенно, словно он нисколько не сомневался.

Папа устроился рядом со мной, и Михаил, пожелав доброго пути, хлопнул дверцей. Карета тронулась, подбрасывая нас на булыжниках. Я прижалась к окну, наблюдая, как мелькают фонари с синими стеклами — знак домов, защищенных артефактами. Их свет казался холодным и загадочным в сгущающихся сумерках.

Мужчины начали обсуждать регулятор давления: его действие и что ответит император, когда ему покажут прибор. Их голоса звучали приглушенно, то поднимаясь, то опускаясь в такт движению кареты. А я слушала их и размышляла о том, как же мне спросить у Григория Львовича про кулон.

— Сегодня ко мне в мастерскую приходил князь Максим Воронцов, — неожиданно сказал папа. Его голос вдруг стал серьезным, утратив привычную легкость.

Имя бывшего жениха вызвало внутреннюю дрожь. Пальцы вцепились в колени, сминая ткань платья.

— И что он хотел? — поинтересовался Григорий Львович. В его тоне сквозила легкая заинтересованность, но в глазах мелькнула тень беспокойства. — До сих пор не могу понять — князь, и подался в следователи.

— Он метит на место главного прокурора страны, — усмехнулся папа. — Князь, а гол как сокол.

Тогда я сочувствовала Максиму. На его плечи легла обязанность содержать мать и несовершеннолетнего брата после гибели старшего и смерти отца.

— Там ведь у Воронцовых какая-то темная история произошла с наследником, — рассказывал Григорий Львович. — Погиб при странных обстоятельствах, а старого князя хватил сердечный удар, когда он узнал о смерти сына. Максиму Сергеевичу пришлось оставить воинскую службу и вернуться в столицу.

Папа не хотел, чтобы я становилась женой Воронцова, как чувствовал… Его взгляд порой становился таким тревожным, будто он видел то, что было скрыто от моих глаз. А я не слушала никого. Особенно злилась, когда говорили, что Максим женится из-за денег. Мне было плевать на сплетни и домыслы. Я так любила… его, а теперь так же сильно ненавижу. Всем сердцем!

Гнев и боль переполняли душу, и я отвернулась к окну, глядя на мелькающие тени домов, уходящих вдаль улицы. В сердце царила пустота, а в глазах стояли слезы, которые я старалась сдержать.

— Так что он хотел? — напомнил свой вопрос Григорий Львович. Его голос звучал мягко, но в нем угадывалось нетерпение, будто он хотел поскорее разгадать эту загадку.

— Сказал, по распоряжению начальства, — вздохнул отец. — Что-то вроде проверки — установили ли мне артефакты.

— Разве этим занимаются следователи? — удивленно воскликнул папин друг. Его брови взлетели вверх, а глаза широко раскрылись, выдавая искреннее недоумение.

— Вот и я удивился, — ответил отец, покачав головой. В его взгляде мелькнула тень растерянности. — Но зато теперь мы знакомы…

«Не просто он так приезжал. А для чего? Обследовал обстановку? Знакомился с отцом?» — кружились мысли в моей голове, словно листья в осеннем вихре.

И тут воспоминание сверкнуло как молния: Воронцов подошел к папе на балу и был представлен мне. Как бы между прочим… Я держала в руках книжку для записей, и пальцы слегка дрожали от волнения. С восторгом, который затмил разум, я внесла имя князя напротив трех танцев. Тогда мне казалось, что это начало чего-то великого, а теперь… я знаю, это был шаг в пропасть.

— Пусть я не особо доверяю слухам, которые ползут по городу, но слишком много говорят о «старых предрассудках», — неожиданно тихо проговорил Григорий Львович. А я встрепенулась. Сейчас эти слова звучали для меня по-другому. —Император поддерживает прогресс, но даже он не может отменить опасения. Каждый день кто-то из древних родов пытается убедить его наложить запрет на создание аналога артефакта.

— Они все еще помнят «Молчаливую Пустошь», — сказал отец, и в его голосе прозвучала несвойственная ему горечь. — И боятся, что любая искра прогресса может привести к новому «Пламени Гордыни».

Слова повисли в воздухе, тяжелые и зловещие. «Молчаливая Пустошь», «Пламя Гордыни»… Я видела эти названия в учебниках истории, в обрывках разговоров — что-то далекое, почти мифическое, пыльная хроника давно минувших дней.