Глава 19

Я молодец! Прогнала злостного осеменителя, вышвырнула его из своей жизни! Так ему и надо! Пусть катится к своей Алене, раз уж обрюхатил! Мне плевать!

Только в груди дыра пробита размером с кулак, и душа в агонии заходится, кричит «не отпускай его». Я победила, но радости ноль. Эта победа с привкусом гнили.

После дневного света в подъезде тьма, пугающая своей внезапностью. Надо идти домой, а сил нет — ноги не хотели подниматься по ступеням. Я сдалась, прислонилась к стене и медленно сползла вниз, до крови кусая губы, умоляя себя забыть, отпустить, не оборачиваться, но сердце упрямо рвалось за ним.

Глупое, зачем? Какое будущее у нас может быть? Как быть с ним, зная, что он другой заделал ребенка? Я не могла этого понять. Не хотела.

Между нами непреодолимое препятствие, горный пик, через который не перебраться, не перепрыгнуть, не перелететь, потому что крылья обгорели.

Хотелось завыть раненым зверем, но нельзя. Придти домой с зареванной покрасневшей физиономией — это значит попасть под допрос с пристрастием. Родители будут всеми силами пытаться выяснить, кто обидел их бестолковую деточку, а я пока не готова говорить на эту тему, не готова отвечать на вопросы.

Вдох. Выдох. Снова и снова, пока в голове не зашумело.

Я через силу поднялась на ноги, поправила сумку, оттягивающую плечо и побрела к двери.

— Ты чего, какая кислая? — спросила мама вместо приветствия, подозрительно всматриваясь в мои нервно блестящие глаза.

— Укачало, — соврала я и стала раздеваться, старательно отводя взгляд в сторону, — растрясло на обратной дороге так, что еле доехала.

Меня действительно иногда укачивало в поездах. Маменька об этом знала, поэтому не стала больше задавать вопросов относительно моего скорбного вида, и переключилась на более безопасную тему:

— Как отдохнула?

— Замечательно! Гуляли много, по музеям ходили, — я начала рассказывать, всеми силами имитируя восторг. Надеюсь, не переигрываю…

— Иди мой руки и давай обедать. Тебя как раз ждем.

— Я мигом, — убежала в ванну и, закрыв за собой дверь, облегченно выдохнула.

Щеки горели, глаза подозрительно блестели. После разговора с Магницким, я вся была как один сплошной сгусток нервов. Надо успокоиться, забыть…

Как бы не так!

— Дашунь, — мама тихонько поскреблась в дверь, — а тебя тут молодой человек разыскивал. Некий Егор.

Я мысленно застонала.

— Видать, потерял он тебя, — она попыталась пошутить, но ее шутка словно кирпичом по физиономии проехалась

— Потерял, — буркнула я. Повесила полотенце и пошла на кухню, а мама в легком недоумении последовала за мной.

Время медленно шло вперед и, по-моему, совершенно не собиралось выполнять свою основную функцию. А именно — лечить.

Каждый день дыра в груди становилась все больше, небо все темнее, а настроение все хуже. Я сходила с ума без Магницкого, высматривая его среди прохожих, на лекции в общем потоке, в магазине, за окнами автобуса.

Пусто. Пропал, будто и не было его никогда. Я гипнотизировала телефон, молилась, чтобы позвонил, хотя знала, что не отвечу. Так глупо. Так больно.

Ладно хоть Рыжова в универе все эти дни отсутствовала, иначе я бы с ума сошла от ревности. Кобра где-то притаилась, а может поедала очередного беспомощного птенца. Я все пыталась понять, как же так вышло? Как я могла просмотреть ее истинное отношение? Почему никого не слушала, защищала ее всегда, пытаясь найти хорошее там, где его и в помине не было?

Стыдно, перед самой собой. Поверила, да не там.

Чтобы хоть как-то отвлечься я стала ходить в кино. По три сеанса в день. На все подряд. Детектив, романтика, ужасы. Все равно. Главное, картинку побольше и звук погромче, чтобы все ненужные мысли из головы выбить.

Вот и сейчас, на экране комедия, народ вокруг угорает, а я стеклянным взглядом смотрю в одну точку и будто вообще нахожусь в параллельной вселенной.

Финальная сцена. Конец. Титры. И я с облегчением поднялась со своего места. Надоело. Пора искать другой способ переключиться. Уроки что ли поделать? Курсовик самой посчитать? А может шоппинг устроить? Купить какое-нибудь платьишко? Ремешок?

Почему бы и нет.

После сеанса я стала бродить по торговому центру, заглядывая то в один магазин, то в другой, еще не догадываясь, каким кошмаром все это обернется.

Красивый салон свадебных нарядов я заприметила издалека. Нежная вывеска «Эвелин», манила взгляд своей свежестью, легкостью, неуловимой грацией. Только меня от нее передернуло. В последнее время, слово свадьбы и все, что с ними связано вызывало отвращение.

Никогда не пойду замуж! Ни за что!

Твою мать…

За начищенным до блеска стеклом были видны все внутренности магазина. Изящные платья, изысканные мужские костюмы, всякие веера, шляпки, цветы, перчатки. Но все это полная ерунда по сравнению с девушкой, крутящейся перед зеркалом в белом, струящемся платье.

Рыжова, подбоченясь, придирчиво осматривала себя со всех сторон, а неподалеку ее мама о чем-то оживленно разговаривала с консультантом.

Надо бежать отсюда, пока не поздно! Но не могу сделать и шага. Ноги намертво прилипли к полу.

И тут, по закону подлости, тетя Таня меня заметила, радостно помахала рукой и чуть ли не бегом бросилась в мою сторону. А я стояла и не могла отвести взгляд от Алены, которая смотрела на меня не скрывая торжества.

— Дашенька, как хорошо, что мы тебя встретили! — громко воскликнула она, подлетая ко мне.

Ничего хорошего. Просто злая насмешка судьбы. Тетя Таня замечательная — добрая, веселая, легкая на подъем, открытая. С ней всегда можно было поговорить как с подружкой.

Но не сегодня.

Сегодня мне было больно смотреть на ее счастливую физиономию, на то, как горят аккуратно накрашенные глаза. Больно слышать восторг в каждом слове.

— Тетя Таня, мне идти пора, — я предприняла попытку сбежать, но она с треском провалилась. Счастливая женщина будто не слышала меня. Схватила под локоть и затащила внутрь магазина.

— У нас же радость большая! Ты уже в курсе?

— В курсе чего? — сдавленно поинтересовалась я, всеми силами стараясь не пялиться на белое платье.

— Ну как же! Аленка-то у нас замуж выходит. Егор, наконец, сделал ей предложение. Представляешь, счастье-то какое!

У меня в глазах все помутнело, поплыло, пошло малиновыми кругами. В ушах зашумело, как будто ракушку к уху приложила. В детстве мне казалось, что в ней поет море, сейчас — что это песня преисподней.

— З..здорово, — еле выдохнула, чувствуя как во рту разливается невыносимая горечь.

Хотелось орать. Как? Как же так? Какая свадьба? Это мой Егор! Мой! Я же без него не живу, а будто дрейфую в болотной трясине.

И я сама его прогнала…

Думала так правильно. Гордость, самолюбие, все дела.

Не знаю, на что рассчитывала. Но явно не на то, что буду стоять в свадебном салоне рядом с Рыжовыми и задыхаться от боли.

Алена продолжала рассматривать свое отражение, демонстративно игнорируя мое появление.

— Мне кажется, не очень, — произнесла она задумчиво, чуть склонив голову на бок.

— Алена! Платье прекрасно. И ты в нем просто принцесса!

— Не знаю, — девушка поморщилась, — вроде ничего, а вроде и не хватает чего-то. Деревенское какое-то. Простецкое. Да, Даш?

Темные глаза поймали мой взгляд в отражении. В них бездна, наполненная торжеством, а мои — как у испуганного ягненка, которого тащат на бойню.

— Обычное платье, — едва вспоминаю, как вообще говорить. Все тело сковало жесткими цепями, язык не слушался.

— Как всегда. Никакой конкретики, — она лениво дернула плечиком и потеряла ко мне интерес.

— Красивое платье! — не унималась ее мама, — Дашунь, скажи ей!

Я лишь смогла промычать в ответ что-то неразборчивое.

— Аленка будет самой красивой невестой. И жених у нее красавец. Знаешь, какой он? — женщина мечтательно прикрыла глаза, — Егор у нас просто принц. Высокий, осанистый…

— Она знает, мам, — фыркнула Алена, — виделись несколько раз.

— Красавец, правда? — тетя Таня никак не унималась, не понимаю, что наживую вспарывает и без того кровоточащие раны на сердце.

— Правда, — я ответила. За что получила еще один насмешливый взгляд от Рыжовой.

— Я представляю, как шикарно они буду смотреться на церемонии. Белое платье, черный смокинг, — Рыжова старшая мечтательно прижала руку к румяной щеке, — жду не дождусь.

— Вы уже определились с датой свадьбы?

Зачем я это спрашиваю? Чтобы знать, на сколько мне еще хватит кислорода? Что бы обвести черным в календаре день, когда от меня останется только горстка пепла?

— В процессе. Мне хочется Усадьбу снять, но там такая очередь! — сокрушенно покачала головой Алена.

— Возьмите любой ресторан, — словно тень отвечала я, угасая с каждым мигом все больше.

— Глупышка, — ласково улыбнулась бывшая подруга, — мне не нужен «любой». Мне нужен «тот самый». Идеальный. А я привыкла получать то, что хочу. Ты же знаешь.

Пожалуйста, выпустите меня отсюда, пока я еще в состоянии стоять на ногах.

— Так что, Даш, как только из Усадьбы придет положительный ответ, так сразу и поженимся.

Я закусила губы, пытаясь хоть как-то остановить нарастающую нервную дрожь. Перед глазами на бешеной скорости одна картинка сменяла другую. Мы с Егором на озере, он с Рыжовой в ЗАГСе. Мы с ним на гонках, они в усадьбе.

Мы с ним. Он с ней. Белое платье.

— Место, конечно не из простых, — продолжала Алена, прекрасно зная, что делает мне больно. Не просто зная, а получая от этого удовольствие, — но что уж мелочиться, правильно? Такой день один раз в жизни бывает.

— Тебе там понравится, Дашенька, — снова встряла тетя Таня, беря меня под руку.

— Понравится? — ноги стали совсем ватные. Они что, думают, что я…

— Ты же придешь на свадьбу!

Ни за что! Лучше сразу сдохнуть!

— Конечно придет, мам, — беспечно откликнулась Аленка, — я ей самое красивое приглашение приготовлю. И место специально поближе к нам оставлю.

— Правильно! — поддержала ее мама, — подругу надо поддерживать. Глядишь, и ей там кавалера найдем.

— А то! — Рыжова рассмеялась, — непременно найдем. Пятерых.

— Я не смогу придти. У меня…очень много дел. Учить надо.

— Дашунь, с твоим подходом к учебе, тебе не стоит переживать. Уж свою позорную тройку всегда получишь. Поулыбаешься, на жалость надавишь. Не мне тебя учить.

Рыжова била по больным местам, не уставая подчеркивать мою никчемность.

— Нет-нет! Ты что! Никаких отказов, — возмутилась ее мать, — мы обидимся! Кто же будет за подругу радоваться?

Точно не я.

Аккуратно высвободившись из цепких рук тети Тани, я отступила к выходу.

— Рада была вас увидеть, тетя Таня. Но мне пора.

— Прости, Дашенька. Мы тебя совсем заболтали. Сама понимаешь, счастливые часов не наблюдают, — она всплеснула руками, а потом потрепала меня по щеке, — Беги, солнышко.

Солнышко неуклюже повернулось и на деревянных ногах побрело к выходу, чувствуя, как отваливаются и падают на пол окровавленные куски разбитого сердца.

— Даш, к тебе можно? — спросила мама, предварительно деликатно постучав в дверь.

Я встрепенулась, начала тереть лицо, пытаясь размазать слезы, поправлять некрасиво смявшиеся волосы, в тщетной попытке привести их в порядок.

Все тщетно.

Конечно, она прекрасно поняла, что не просто так дочь в комнате без света закрылась и носом в темноте шмыгает.

— Мам, — простонала я, бросаясь к ней на шею, — не могу, понимаешь? Не могу без него!

— Тише, тише, -она гладила меня по спине, качала, как маленькую.

— Он Алене ребенка сделал, а теперь женится на ней! Я сегодня видела, как она платье выбирала. Белое. Красивоееее, — заревела еще громче.

— Дашунь, я понимаю. Измену не легко пережить, — на деликатно кашлянула, — Кажется, что все, жизнь закончилась, но это не так. Надо просто найти точку опоры…

— Не было измены, — я продолжала реветь.

Мама озадаченно замолчала.

— Не было, — я заливалась слезами, — понимаешь, не было!

— Не понимаю.

— Ребенок есть, измены нет?

— Д-да, — с воем уткнулась в подушку.

Мама посидела, помолчала, а потом строго сказала:

— Давай-ка по порядку, что у вас там за Санта-барбара.

— Мы с ним в начале лета начали встречаться, — икая и шмыгая носом, я начала рассказывать, — а он оказывается еще до меня спутался с Аленой. Ну она и залетела! И сказала об этом вот только недавно! Представляешь! И теперь Егор женится на ней!

— То есть забеременела она еще до тебя? — аккуратно уточнила мама.

— Да!

— И у них любовь неземная, а тебя он просто использовал?

— Да нет никакой любви! Он ее терпеть не может! Просто со всех сторон на него насели. Родители пригрозили всего лишить.

— И Егор этот твой сразу хвост поджал и поскакал делать предложение, послав тебя в далекие дали?

— Мам!

— Прости, дорогая, я просто пытаясь разобраться!

— Никуда он меня не посылал, — возмущенно ответила я, — это я его послала! Он приперся, что-то говорил про совместное будущее, а я его послала. Сказала, чтоб катился к бабе своей беременной!

— И после этого он решил жениться?

— Да! — я снова застонала, — скотина!

От отчаяния внутри все разлеталось на осколки. Хотелось на стену бросаться.

— Эм-м-м, — мама зажмурилась, потерла бровь, пытаясь осознать масштабы катастрофы, а потом тихо произнесла, — Дашунь… а ты чего ждала-то от него? Ну после того, как он приполз, а ты его послала?

Чего я ждала? Не знаю! Наверное того, что внутри расцветет удовлетворение, убежденность того, что я все сделала правильно, прогнав наглеца. Не расцвело. Наоборот, усохло все, что только можно.

— Я не знаю, мам, не знаю, — шептала я, прикрыв глаза, с упоением всматриваясь в мысленный образ Магницкого, — не знаю.

Мама покачала головой.

— Как думаешь, будет он счастлив с этой девушкой?

— Это не девушка, а змея в человеческом обличии.

— Не важно. Будет или нет. Ты достаточно хорошо его знаешь, чтобы ответить на этот вопрос?

— Нет, конечно, — я прижала ладони к лицу, — там у родителей мечта была их поженить. Егору вообще плевать.

— А тебя он любит?

— Он никогда не говорил об этом.

— Я не о словах, Даш, а о том, что понятно и без них. Любит?

Я прикрыла лицо руками и на выдохе сказала:

— Любит.

— Уверена? — грозно спросила родительница.

— Да.

— А ты его? Любишь?

Без памяти, с первого взгляда. С первой наши встречи пропала, погружаясь все глубже и глубже.

— Люблю.

— Тогда почему не стала бороться за вас? За ваше счастье?

— Как, мам? Там ребенок, понимаешь! Ребенок! Как с ним бороться?

— С ним — никак. Да и не надо. Он ни в чем не виноват, и он — не помеха.

— Ну как же, мама!

— Я тебе открою страшную правду жизни, — усмехнулась мама, беря меня за руку, — не всегда все заканчивается как в сказке. И не всегда ребенок означает, что жили они долго и счастливо. Взрослая жизнь не делится на хорошо и плохо, на черное и белое. В ней много граней, не всегда приятных и таких, как бы нам хотелось.

Мне бы хотелось, чтобы все это оказалось, дурным сном. Чтобы я проснулась и оказалась с Магницком в том домике, на берегу озера, где мы были так счастливы.

— Если твой Егор нормальный парень — то будет рядом, будет помогать и поддерживать. Это правильно, — мама подняла руку вверх, обрывая мою попытку высказаться, — но для этого ему вовсе не обязательно разрушать все остальное. Еще ни один человек оставшись с кем-то просто потому, что это требовали обстоятельства, не стал счастливым. Я правильно поняла, что на этот шаг он решился только после того, как ты его оттолкнула?

— Да.

— Это просто порыв, злая эмоция, которая никому не принесет счастья. Ни тебе, ни ему, ни матери его ребенка, ни ребенку.

— Как же мне быть?

— Я не знаю Даш. Попробуй представить свою жизнь без этого молодого человека. Попробуй поставить себя на его место. Попробуй понять.

— Ага, понять и простить, — едко ответила я.

— Быть может, окажется так, что не только ему прощение нужно будет, но и тебе.

— А мне-то за что? — возмутилась я.

— За то, что отступила, когда надо было бороться.

Сердце ухнуло куда-то в пятки.

— Ты сама как считаешь? Сделала все, что в твоих силах, чтобы выбраться из этой западни?

Хотелось закричать, а почему я-то должна что-то делать, но под грустным, немного насмешливым взглядом матери, все слова исчезли. Я с трудом сглотнула, колючий ком в горле и беспомощно уставилась на нее.

— Я не хочу критиковать устои другой семьи — там свои порядки, свои ценности. И тем более не собираюсь заставлять тебя лезть в чужую жизнь, разрушать чужое счастье. Я прошу тебя просто все обдумать, заглянуть внутрь себя и найти ответ. Если ты отпускаешь Егора из благородства, чтобы он был счастлив рядом со своей женщиной и ребенком. Это одно. Если же ты просто отталкиваешь, желая причинить боль, отыграться. Это совсем другое. И в этом нет ни благородства, ни здравого смысла. Когда больно, обиженной быть легко, справедливой — сложно, — она потрепала меня по руке, — Давай, Дашунь. Посиди, подумай, реши все в первую очередь для самой себя. Я знаю, что ты справишься.

Мне б ее уверенность! Как я могу справиться, когда внутри все болит? Полыхает ядовитым пламенем? Как?

И ядовитый вопрос пробивается сквозь завесу обиды, причиняя нестерпимую боль. А что я действительно сделала ради того, чтобы нас спасти? Я даже слушать не стала его объяснения. Даже не потрудилась подумать о том, каково ему во всей этой ситуации. Слишком была занята собой и своими переживаниями.

— Спасибо мам, — просипела, стирая слезы, — ты права, мне надо подумать.

Она улыбнулась, легко поднялась с кровати и, подмигнув мне, бесшумно вышла из комнаты, оставляя меня наедине с колючими, неудобными мыслями.