Глава 26 – Рита

В итоге мы приехали домой к дяде Олегу. Он сказал, хочет серьезно поговорить с мамой, узнать: что, почему и с каких пор. Мне на такие вопросы отвечать было бы неудобно, а вот мать то ли от безысходности, то ли потому что хотелось кому-то выговориться, неожиданно согласилась.

И, опять же, я бы могла выйти в любой момент, попросить, чтобы меня подвезли до дома, но предпочла поехать со всеми, чтобы побыть еще немного рядом с Витей. Стена, которую я возводила почти три года, рушилась по кусочкам, и теперь, когда между нами не осталось недомолвок, она почти пала, впуская в сердце позабытое тепло.

Олег Николаевич жил все там же, где и раньше, даже внутри квартиры ничего не изменилось. Я словно очутилась в прошлом, в том самом, где мы с Витей были счастливой парой выпускников, мечтающих о невероятном совместном будущем.

Скинув обувь, я прошла по коридору, оглядев гостиную, совмещенную с кухней. Точно так же я оказалась здесь два с половиной года назад, стояла на этом самом месте и вглядывалась во влюбленные глаза милого мальчишки. Позже я перечеркнула и этот взгляд, и фразы о любви, замужестве, быте, но сейчас, увидев тот же диван, кухонный стол, даже шторы, я вдруг снова испытала ту эйфорию от встреч с Витей.

– Я включу чайник сейчас, входите, – довольно гостеприимно сообщил дядя Олег.

– Мы с Ритой пойдем ко мне в комнату, – сказал Шестаков. Он нагло схватил меня за руку и потянул за собой в спальню, где мы когда-то сидели и мирились после расставания в Новый год.

Я не стала сопротивляться и молча последовала за ним. Сердце затрепетало, словно его механизм впервые завели за шестьсот с лишним дней.

– Входи.

– Угу, – кивнула я, прикрыв за собой дверь. И снова кровать, знакомая атмосфера, только теперь здесь не витал запах Витиных духов, которые я могла отличить, лишь почувствовав их едва уловимый шлейф.

Шестаков опустился на край кровати. Он не смотрел на меня, отвернулся, вглядываясь в вечерний пейзаж за окном. В темноте ветви деревьев напоминали зловещие тени, пытавшиеся ворваться в комнату и напугать ее обитателей. Но меня больше пугали не тени, а руки Вити со следами драки.

Я подошла к нему и остановилась буквально в паре шагов.

– Зачем? – промолвила я едва слышно. – Я не понимаю тебя.

– А знаешь, – он пронзительно посмотрел на меня, слегка улыбнувшись. – Я ведь тоже не понимаю тебя. Но это не мешает мне… продолжать хотеть быть рядом с тобой.

– Витя…

– Прости, если злишься насчет отца, – прошептал Шестаков. Я присела рядом и осторожно взглянула на мальчишку, которого знала бесконечное количество дней. Кажется, вселенная вращалась только тогда, когда он смотрел на меня, брал за руку и дарил эту самую улыбку. Я вдруг ощутила невероятную физическую потребность вновь стать эпицентром его жизни. И эта потребность испугала, словно тонкий лед под ногами, давший трещину.

– Рита, – Витя повернулся и потянулся к моей руке, но замер буквально в паре сантиметров. Его ладонь повисла в воздухе, не решаясь дотронуться до меня.

– Я… запуталась, – произнесла я, не сводя глаз с Шестакова. Под ребрами словно бушевал океан чувств, сопровождаемый стуком ожившего сердца. Оно превращалось в бабочку, готовую расправить крылья и вновь воспарить к голубому небу. Туда, где жила свобода, и пряталось счастье.

– Дай мне шанс доказать, что я… до сих пор… принадлежу тебе?

Я ничего не ответила, лишь молча смотрела на Витю, пыталась понять, в какой момент окончательно сдамся. И он словно понял, что стены, разделявшие нас, давно разрушены, словно увидел свет в конце бесконечного туннеля: медленно поднял руку и коснулся моей щеки. Я видела, как тяжело дышал Шестаков, как разомкнулись его губы, как в глубоких изумрудах засияли яркие белые искры. Так выглядела надежда.

Именно такие чувства испытывает человек, увидев берег, что до этого казался чем-то нереальным. Он пытается грести чаще, настойчивее, глотает воздух, шепчет молитву, даже если никогда не верил в Бога. Когда силы почти на исходе, когда ты едва не тонешь, но понимаешь – спасение всего в паре метров, невозможно отступить. Именно таким взглядом смотрел на меня Шестаков. Словно я была той надеждой. Светом маяка посреди бескрайнего океана.

– Рита, прошу тебя, – его голос сделался настолько тихим, будто Витя боялся спугнуть мгновения нашего общения, наполненные теплотой.

– А если кто-то опять решит очернить мое имя? – сглотнув, спросила я. В конце концов, доверие – вещь хрупкая. Оно подобно вазе, которую хоть и можно собрать по осколкам, склеить, восстановить внешнюю форму, однако в исходное состояние вернуть разбитый фарфор не получится. Я боялась, что наша новая ваза опять разобьется.

– Я понимаю, – произнес Шестаков. Его пальцы были уже не такими мягкими, подушечки чуть огрубели, но это наоборот, еще больше сводило с ума. Как будто передо мной был не прошлый Витя, а словно я заново узнавала человека, которого до сих пор не могла забыть. Его рука скользнула по моей скуле, опускаясь и, наконец, отдаляясь от меня. – Поэтому прошу, давай будем честны друг с другом. Недопонимание и скрытность способны разрушить даже самый крепкий союз. Рита, все эти годы я… я не раз задавался вопросом, почему ты тогда так поступила. Если бы я только знал.

– Я ведь даже отправила тебе сообщение утром, после той кошмарной ночи, – зачем-то призналась я. Хотя в этих признаниях, пожалуй, уже не было смысла.

– Сообщение? – в его взгляде читалось удивление.

– Угу, я в нем рассказала правду. Но ты… не ответил. А потом твой номер стал недоступен.

– Черт, я ведь в ночь выпускного разбил вдребезги телефон. Черт! Боже! – он выдохнул со свистом, словно не мог поверить во все то, что с нами произошло.

– Понятно.

– Рита, я понимаю, что просить о втором шансе… – заговорил Витя, взглянув на меня.

– Хорошо, – неожиданно для самой себя произнесла я. – Расскажи мне о себе, о своей жизни. Почему ты жил на улице? Что с тобой произошло? У тебя есть деву… – я запнулась. Щек моментально коснулся жар, мне сделалось не по себе. Ладно, вопросы до этого были вполне логичными, но о девушке не стоило спрашивать. Подумает еще, что я ревную.

Вздохнув, я отвернулась, прикусив нижнюю губу.

– Я расстался с Марин… с девушкой недавно.

– Мариной? – женское имя резануло слух, подобно острым лезвиям, скользнувшим по стеклу. Выходит, у него кто-то был, хотя это неудивительно. Шестаков всегда блистал, и люди, тем более девушки, притягивались к этому парню магнитом.

– Да, а на улице я жил, потому что… – Витя отвел взгляд в сторону, погружаясь в собственные мысли. Казалось, он вернулся в прошлое, в дни, когда ему, возможно, было также нелегко, как и мне. – Тосковал без тебя, много пил, почти не ночевал дома, бросил учебу. Отец пытался образумить меня, но у него не получилось. Я оказался без денег на улице и, если честно, даже благодарен старику. Тогда я понял, что друзья – это редкая монета, которую найти в жизни практически нереально.

– Ты… из-за меня? – прошептала я, почувствовав себя виновато. Рядом со мной был хотя бы Дима, а Витя оказался один против целого мира, против морозного ветра, пронизывающего до косточек и превращающего человека в пепел.

Дрожащей рукой я потянулась к ладони Шестакова, обхватив его пальцы: такие горячие и родные.

– Рита, – произнес он и посмотрел так, что оборвалось дыхание. Между нами будто пропало всякое расстояние, и остановилось время, бежавшее быстрее песчинок в песочных часах.

Витя наклонился, опаляя мятным дыханием мои губы. Он замер, словно ждал разрешения, словно оказался на дороге, которая могла бы привести его к большому деревянному дому под названием «счастье». И я поддалась зову собственного сердца, рвавшегося на ту же самую дорогу – к мальчишке из яркого детства.

– Я… – закрыв глаза, выдохнула я еле слышно. Губы покалывало в томительном ожидании заветного прикосновения. Но когда Витя придвинулся еще ближе, собравшись меня поцеловать, дверь неожиданно распахнулась – на пороге вырос дядя Олег.

– Вик… гхм, – откашлялся Шестаков-старший. Мы моментально отпрянули друг от друга, а я еще и смутилась.

– В чем дело, пап? – недовольно прорычал Витя.

– Чайник… вскипел.

– Хорошо.

– Идите к… столу.

– Нет, я… – подскочив, я случайно встретилась взглядом с Олегом Николаевичем. Мне сделалось так неловко, будто нас застукали за чем-то непристойным. Засуетившись, проронила неуверенно: – Мне пора домой. До… до свидания.