Глава 36 – Рита

Счастье – это дышать полной грудью, громко смеяться и есть за одним столом с близкими людьми домашние пирожки.

Это было так странно. Переступить порог квартиры Шестаковых, увидеть маму в фартуке с измазанными мукой руками. Слышать, как Матвей резвится, а дядя Олег возмущенно ругается на робота, который, по его мнению, и не робот вовсе – сплошной брак. Странно было позволить Вите снять пальто с моих плеч, пойти вместе с ним в ванную и толкаться перед умывальником. А потом сесть со всеми вместе за стол, ломившийся от еды. Странно греметь тарелками, накладывая салат Вите, и слушать душевные разговоры, быть частью этих самых разговоров.

Но это «странно» мне однозначно понравилось. Я бы хотела, чтобы оно длилось вечно.

– Этот робот просто ужасен, – возмущенно бурчал себе под нос Шестаков-старший, то и дело, поглядывая на динозавра. Робот почему-то не рычал, звук больше напоминал кряхтение.

– Вы его просто сломали, – сказал Витя и потянулся к пирожку. Он уже съел три, и это явно был не предел.

– Ты купил бракованную игрушку.

– Нормальная, – фыркнул Шестаков, делая глоток компота, который мама успела сварить.

– Бракованная, – стоял на своем Олег Николаевич.

– Сам ты… – прошипел Витя.

– Что ты сказал?

– Ничего, – отвел взгляд в сторону Шестаков.

– Нет, ты что-то сказал. Я точно слышал.

– Возраст, па, берет свое. Слух уже не тот, – заявил Витя отцу. Я ожидала, Олег Николаевич обидится – папа бы точно разозлился, – но Шестаков-старший лишь тихо усмехнулся. Они будто были на одной волне с сыном.

Из тарелок потихоньку исчезала еда, Витя еще громче шутил, а я, не скрывая эмоций, смеялась над его шутками. Мотя иногда подбегал к нам вместе со своим роботом и повторял звуки, которые издавал динозавр. Мама снимала сына на камеру телефона, а Олег Николаевич со вздохом качал головой, бормоча, как нынче некачественно делают игрушки.

Я смотрела на эту картину, и в какой-то момент глаза защипало от переизбытка счастья. Сегодняшний ужин отличался ото всех других ужинов за последние лет десять. Сегодня за одним столом мы были большой и дружной семьей, самыми близкими друг другу людьми.

В нашем доме, в той самой квартире, где я выросла, последние десять лет не звучал даже смех. Нет, Матвей, конечно, иногда заливался от радости, но так, чтобы мы все вместе – такого не было. Скорее, даже наоборот… Порой папе не нравилась мамина стряпня, порой он требовал идеального молчания за столом, а иногда уходил в комнату и ужинал под звуки телевизора.

Раньше, когда я была маленькой и училась в средних классах, мне казалось, что это нормально. Мне и самой не всегда хотелось сидеть за одним столом с отцом, всякий раз боялась, вдруг сделаю что-то не так, и потом он разозлится на меня. А сейчас, смотря на улыбки присутствующих, я осознала – именно о таком ужине я мечтала, именно такие простые семейные посиделки вызывали у меня непередаваемую радость.

И мне внезапно захотелось остановить время, никогда не давать ему ход. Теплая атмосфера за этим круглым столом внушало, что жизнь налаживается. Я от всей души в это поверила.

Когда с ужином было покончено, мама стала убирать со стола, планируя закинуть тарелки в посудомоечную машину, но Витя вызывался помочь, и я, собственно, присоединилась к нему.

Мы вместе стояли на кухне у раковины: я наливала на посуду моющее средство, мыла и затем ополаскивала, а Шестаков натирал до блеска и складывал тарелки в ящик.

– Было вкусно. Я так давно не ел пирожков твоей мамы. Надеюсь, ты умеешь печь такие же, – заявил нагло Витя, не сводя с меня пристального взгляда.

– А что, если не умею?

– Это проблема, – он чуть наклонился и практически прошептал мне на ухо эту фразу. Я осторожно взглянула на Шестакова, на его решительное выражение лица, горящие глаза, в которых так и читалось желание чего-то большего, нежели натирание до блеска тарелок. Мне отчего-то сделалось смешно, я не смогла сдержать улыбку.

– Что за смешок?

– Ты слишком близко, отодвинься, это моя территория, – шутливо обозначила я, что в области раковины моему оппоненту не место.

– Хочешь сказать, мне на тебя смотреть нельзя? – от его игривого тона у меня по телу словно прошлась волна вибрации. Она добралась до сердца и притаилась в ожидании взрыва, который определенно вызовет еще большую волну чувств.

– Нельзя, не двигайся, – я выставила локоть вперед, а Витя подался еще ближе ко мне, пока его губы не оказались буквально в сантиметре от моей щеки. Удар за ударом. Вздох за вздохом. Мое лицо полыхало, но я не могла прекратить улыбаться.

– Ошибаешься, мне все можно.

– И что же ты хочешь? – мы уже открыто флиртовали. Хотя я и была полный ноль в подобных штучках, Шестаков будто включал невидимую магию, которой воздействовал на меня. И вот откуда-то брались открытость, игривость, желание понравиться… и поцеловать. С одной стороны, это смущало, а с другой – я нравилась себе той, какой была сейчас, рядом с Витей. Я ощущала себя звездой, что наконец-то засияла.

– Ну…

– Витя, глянь, – раздался за спиной голос его отца.

– Па, ты просто очень вовремя, – вздохнул Шестаков, а затем еще и цокнул. Он походил на ребенка, у которого отняли конфету. Довольно забавное зрелище.

– Конечно, вовремя. Не я же купил эту ерунду. Надо вернуть ее в магазин.

– Это всего лишь робот, – театрально взвыл Витя.

– Зачем поощрять брак?

– Па, ну какой брак?

– Вот иди сюда, я тебе сейчас все расскажу!

И они в самом деле ушли в зал разбираться с роботом. Не придумав чем себя занять, я решила заглянуть в комнату Вити. Там было довольно темно и тихо, хотя голоса домашних доносились и до спальни. Прикрыв за собой дверь, я включила свет и присела на край кровати, оглядывая место, пропитанное духом нашей юности.

Тут ничего не изменилось с тех пор, я будто вернулась на три года назад, будто впервые переступила порог этого таинственного места, от которого захватывало дух и дрожали колени. Вот здесь мы когда-то сидели вместе с Витей, говорили по душам, мирились.

Я коротко улыбнулась сама себе, наверное, так распорядилась судьба, чтобы мы не смогли сберечь свои отношения. Но в этот раз я не проиграю судьбе, не позволю ей вмешиваться в нашу жизнь.

Неожиданно мой взгляд зацепился за открытку на тумбочке возле телевизора. Я подошла, взяла ее и вернулась на кровать. Открытка была старой, даже покрытой небольшим слоем пыли, словно здесь никто особо не убирался с момента Витиного отъезда.

Фиолетового цвета, с выпуклыми буквами, на которых еще кое-где остались блестки. Открытка напоминала валентинку, по типу таких дарили девчонки классе в седьмом или шестом. Если честно, я уже и не помнила, когда видела последний раз подобные штучки. На одной стороне была надпись: «Задай мне десять вопросов, ответы на которые ты обо мне не знаешь», а с другой – сами вопросы.

Изучить их я не успела, дверь открылась, и вошел Витя. Он задумчиво провел рукой по волосам, словно никак не мог сообразить, чего от него хотят, и подошел ко мне. Его взгляд тоже остановился на открытке.

– О, я помню ее, – сказал он, взяв из моих рук «десять вопросов». – Кир как-то на девчонку запал, купил эту ерунду и хотел ей подарить. А она его послала, сказала, что более глупого подарка не видела.

– Там странные вопросы? – спросила я, посмотрев на Витю снизу вверх. Он возвышался надо мной, крутя в пальцах открытку.

– Не знаю, хочешь ответить на них?

– Ну… – протянула неуверенно я. Шестаков вдруг сел у моих ног на бежевый пушистый ковролин.

– Назови любую цифру, я прочитаю соответствующий вопрос, – озвучил он, с улыбкой разглядывая меня. Это было так необычно: я сидела на кровати, Витя на полу у моих колен, воздух вокруг нас становился теплым, словно за окном не зимний вечер, а летний день, наполненный солнечными лучами.

– Какой ты хитрый.

– Это я еще не начинал.

– Семь.

– Так, так, так, – с умным видом Витя провел пальцем по открытке и зачитал вслух вопрос. – Ваше самое яркое воспоминание об этом человеке.

– Интересно, – я улыбнулась, а Шестаков неожиданно кинул открытку на пол и положил мне на колени ладони, упершись в них подбородком. Он выглядел таким милым, в точности как в детстве, когда мы засыпали в одной кровати, рассказывая друг другу разные истории. Я облизнула губы, ощутив во рту давно забытую сладость, будто мне только что дали карамельку на палочке. Самую вкусную. Ту, о которой я мечтала всю жизнь. Взгляд Вити, направленный на меня, его улыбка и горячие ладони на моих коленях – все это вызывало щемящую нежность.

– Это было в тот день, когда я увидел тебя в зеленом сарафане. Помнишь? Мы тогда не поехали на велике, а пошли пешком.

– И что же было такого… во мне?

– Сарафан, что же еще? Ты в нем походила на лесную фею. Вся такая воздушная, смешная.

– Смешная? Это был новый сарафан! Вычеркни этот эпизод из своих воспоминаний! – игриво затребовала я.

– Аж десять раз, – насмешливым тоном ответил Витя.

– Немедленно! – я наклонилась к нему, продолжая возмущаться. Хотя на самом деле мне было все равно и на тот сарафан, и на то, какой я предстала в его глазах. Все это угасало на фоне улыбки Шестакова, его томного взгляда, который зачаровывал меня.

– Я могу немедленно только поцеловать тебя, – прошептал практически мне в губы Витя. По телу прошла волна жара, опускаясь к животу. Я ощущала, как горят щеки, как громко бьется сердце, и как потеют ладони. Я чувствовала невероятную тягу к исполнению этой угрозы и от этого еще больше смущалась.

– Уверен?

– Проверим? – он тоже приподнял голову, касаясь своим носом моего. Влево. Вправо. Его дыхание смешалось с моим. Воздух вокруг наполнился нами, потрескивал, словно от разрядов электричества. Витя прикоснулся ладонью к моей щеке, от этого неожиданного прикосновения во мне будто произошли микровзрывы. Я перестала дышать, замерла в ожидании, которое почему-то походило на пытку и тянулось слишком долго. Мне хотелось спросить, почему Витя не поцелует меня прямо сейчас, почему медлит, однако даже такая близость, в которой наши губы не соприкасались, сводила с ума.

– И когда начнутся твои проверки? – тихо проронила я, не выдержав.

– А когда бы ты хотела, чтобы они начались? – игриво произнес Шестаков. В его голосе звучало искушение, казалось, Витя наслаждался своим превосходством, победой надо мной. Он не спешил сорвать поцелуй, и нежно водил пальцем вдоль моей скулы. Сердце переполнилось чувствами, жар внизу живота становился ненасытным, я вроде дышала, но почему-то ужасно не хватало воздуха.

– Если ждать придется очень долго, – прошептала я, поражаясь тому, как открыто, флиртую с Витей. Это было совсем не похоже на меня, – тогда я точно передумаю и уйду.

– Размечталась, – усмехнулся Шестаков. И… наконец-то поцеловал меня.

Это было так упоительно и сладко. Это был поцелуй со вкусом лета, нашего детства, поцелуй тоски и любви, которая столько лет хранилась в закрытом чемоданчике, спрятанном от чужих глаз.

Наш поцелуй напоминал стрелу, пронзившую грудную клетку. От него перехватывало дыхание. Рвались стоны. Нас так влекло друг к другу. До дрожи. До мурашек. Мы будто стояли на краю океана, вдыхали его запах, позволяли морскому ветру касаться нас и сводить с ума. А он сводил, слишком настойчиво и открыто. И вот наши языки уже знакомились, изучали и постигали каждый потаенный уголок своей, не иначе, второй половинки. Мы оба поддались безумию, а наши тела находились так близко, что сердце не выдерживало. Удар за ударом. Снова. И еще. Разряд тока по телу. Жар внизу живота. Осторожные движения Витиных рук. Одна ладонь все так же блуждала по моему лицу, другая скользнула по пояснице, пробираясь под майку. Обе были такими горячими. До спазмов и сладкого упоения.

Я не заметила, как Шестаков повалил меня на кровать, нависнув сверху. Я не замечала ничего, позволив эйфории от сводящей с ума близости разливаться по телу. Удар. И снова. Такой громкий. Такой болезненный и необходимый. Мое сердце билось слишком быстро, слишком громко и неистово. С губ Вити сорвался тихий стон, похожий на рычание. С моих тоже, только еще тише, почти неслышно.

Эти звуки напоминали мелодию. Она раздавалась беззвучно, где-то за пределами Вселенной, мира и реальности, нежно, словно шептала слова любви. Те самые, которые я мечтала услышать последние три года.

Я так тосковала по Вите.

Я вновь могла быть счастливой рядом с ним.