Испытание 8

Звонок магофона раздался, стоило мне войти в квартиру, и создалось ощущение, что звучал он уже далеко не в первый раз.

— Да? — не раздеваясь, я схватила трубку, прерывая настойчивую трель.

— Госпожа Трейт?

— Я вас слушаю.

— Вас беспокоит секретарь господина Гиллема.

— Здравствуйте, Мария, — удивленно отозвалась я. Вот уж от кого не ожидала!

— Он попросил меня назначить с вами встречу, подскажите, вам будет удобно подойти завтра к трем часам?

— Да, удобно, — растерянно отозвалась я.

— В таком случае, я вас записала. Всего доброго, госпожа Трейт!

И что бы это могло значить?..

Я положила трубку и еще некоторое время стояла, погруженная в раздумья. Зачем Гиллему меня видеть? Судя по тому, что слышала Флора, я далеко не самый любимый его человек!

Разве что до них все же дошла серьезность проблемы и именно это он хочет со мной обсудить? Может быть, не только у Уолтера все же есть мозги?

Было бы неплохо!

От мысли, какие исследования можно провести с государственной поддержкой радостно теплело в груди. Может быть, мне даже вернут мое место в ИЦ?..

Нет, это, конечно, вряд ли, если только не будет распоряжения свыше, Гиллем не потерпит у себя в подчинении кого-то, кто своим присутствием будет тыкать его носом в оплошность. Но это же не единственный исследовательский центр в стране, верно? Главное, чтобы меня услышали.

Жаль, конечно, что я не могу предоставить данные с завода для доклада, но… разберемся.

Флора, с которой я поделилась новостью, стоило той появиться на пороге, только покачала головой:

— Не нравится мне это, Лив. Будь осторожна, ладно?..

Исследовательский центр на следующий день встретил меня привычно — пустые коридоры, занятые люди. И Гиллем не заставил себя ждать: стоило мне войти, почти сразу меня пригласили.

Лицо у бывшего начальника было недовольное.

Что, впрочем, еще ничего не значило. Признавать ошибки — неприятное дело, верно?

— Госпожа Трейт, позвольте узнать, какого черта вы творите?

Я слегка опешила, отметив мысленно, что, кажется, мой оптимизм оказался излишним, и речь вряд ли пойдет о признании ошибок. Но о чем тогда?..

— Простите?

— Что вы делали на благотворительном приеме в компании господина Уолтера? — передо мной шлепнулась газета.

Газету эту я уже видела, Фло фотографию вырезала и грозилась повесить в рамочку на стенку. Как Энтони и обещал, в прессу я попала. Не на первую полосу, конечно, но тем не менее, статус господина пятого номера обязывал журналистов сообщить о том, что он замечен в подозрительной компании.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы преодолеть оцепенение, вызванное неожиданным поворотом разговора, а также въевшимся пиететом перед важным начальством, и ответить спокойно и с достоинством:

— Каким образом это вас касается, господин Гиллем?

— Не нужно строить из себя идиотку, госпожа Трейт, — мужчина выглядел взвинченным, предельно сердитым, кривил недовольно губы и прожигал меня уничижительным взглядом. — Вам напомнить, на каких условиях мы с вами расстались? Я великодушно оставил вам возможность реализовать себя хотя бы в преподавательской деятельности, и чем вы мне отвечаете? Форменной неблагодарностью!

— С каких пор устройство личной жизни вместо преподавания является форменной неблагодарностью по отношению к вам, господин Гиллем? — максимально сдержанно поинтересовалась я.

— Бросьте, — Гиллем скривил губы. — Я вас знаю. Вы одержимы навязчивыми идеями, а не устройством личной жизни. Но я позвал вас не для того, чтобы выслушивать эти глупости. А просто хотел лично напомнить вам, госпожа Трейт, о подписанных вами бумагах о неразглашении. А если в ближайшее время Энтони Уолтер начнет внезапно интересоваться наукой, состоянием магического фона и деятельностью нашего исследовательского центра, я гарантирую вам, что засужу вас за грубейшее нарушение договора и клевету. И ваш любовник в этом деле вам не поможет, поверьте мне.

Я даже сходу не нашлась что сказать, оглушенная таким напором. Вернее, сказать я могла так много — начиная от «он мне не любовник» и заканчивая «да какая к черту клевета?!» — что не могла выбрать что-то одно.

И, наверное, оно было к лучшему.

В конце концов, спорить с идиотами — опускаться до их уровня. Я буду выше.

И потому я встала (в такой ситуации не грех добавить буквального смысла фигуральному!), посмотрела на бывшее начальство сверху вниз и произнесла медленно, внятно и с ноткой сочувствия, как для слабоумного:

— Я слышу ваше беспокойство, господин Гиллем, но хочу заверить вас, что все данные мной обязательства о неразглашении предмета и результатов работы исследовательского центра я чту. Надеюсь, это вас успокоит. Всего доброго.

И я направилась к двери с прямой спиной и вздернутым подбородком.

— Вы пожалеете о своем упрямстве, госпожа Трейт, — прилетело мне в спину.

Я повернулась.

— А если вы будете мне угрожать, господин Гиллем, посмотрим, кто еще на кого подаст в суд.

И вышла, не дав бывшему начальству вставить еще хоть одно оскорбительное слово.

Я прошагала по коридорам ИЦ, зло чеканя шаг, и только оказавшись за квартал от него, наконец, смогла окончательно выдохнуть, привалившись к стене и запрокинув голову. Сердце колотилось как сумасшедшее.

Там, в кабинете меня наполняли здоровая злость, чувство справедливости и внутреннее понимание, что правда на моей стороне.

Проблема только в том, что это очень часто не имеет ни малейшего значения.

Гиллем выглядел уверенно, и я не думала, что он блефовал. Очевидно, за ним поддержка государственной машины, а судиться с государственной машиной… в этом он прав, мне не поможет даже мой «любовник».

Я закусила губу и зажмурилась, сдерживая злые слезы. Было ужасно обидно.

Ведь я ничего плохого не сделала! Я, наоборот, поступаю правильно! Честно и смело! Закрывать глаза на проблему еще ни в одном случае не было правильным решением, и…

Это нечестно.

Неправильно.

Несправедливо.

И разумнее всего было бы просто все бросить. Залечь на дно, пойти в преподавание, как мне и предлагали. Через какое-то время этот нарыв вскроется сам собой, когда один за другим остановятся заводы, а там, если ничего не предпринять, заглохнут и магофоны, и пропадет свет, и отпадет нужда в браслетах, потому что люди больше не смогут колдовать. Все это случится и без участия Оливии Трейт. А я пока, может быть, смогу подготовиться и изучить проблему глубже, и выступить не гонцом, несущим дурные вести, а человеком, способным предложить какие-то способы если не решения, то регулирования проблемы…

Да, это было бы разумно.

Только…

— Девушка, с вами все в порядке?

Я удивленно проморгалась — какая-то пожилая дама тронула меня за плечо, заглядывая в глаза. Кажется, она решила, что я тут стою в полуобморочном состоянии.

Заверив добросердечную женщину, что со мной все замечательно, я оторвалась от стены и зашагала домой.

— Лив, пока тебя не было, пришла телеграмма! — прокричала Флора из ванной и продолжила, мурлыча себе под нос, укладывать в хитрую прическу свою богатую шевелюру. Кажется, у кого-то сегодня свидание. Вопрос — с кем?

Я развернула тонкую бумагу.

— Ну? Что там? — подружка высунула нос в коридор.

Я вздохнула и в отчаянье потерла лоб.

— Я еду в Лестренж.

В Лестренже — курортном городе, зимы в ее традиционном понимании в принципе не бывало никогда. Поэтому если в Карваноне декабрьский дождь вызывал раздражение и недоумение, то здесь январский воспринимался с философским смирением — а что вы хотели? Зима!

Этот дождь сейчас бодро барабанил по многочисленным черным зонтам, ручейками стекал по надгробиям, скапливался лужами в проходах между могилами, а работникам кладбища, которым сначала в такую погоду пришлось выкапывать землю, а потом придется закапывать, я отчаянно не завидовала.

Впрочем, я сейчас завидовала только тем, кто находится отсюда далеко-далеко. Например, Флоре. Или Уолтеру. Вот тому, наверное, вообще хорошо. Сидит в своем шикарном особняке, попивает чаек и горя не знает, а я тут.

На похороны тетушки Линды съехалась вся семья. А это означало, что сразу за тетушкой прикопают и меня.

Мой черный юмор был частично оправдан. Смерть тетушки, которая на самом деле приходилась мне двоюродной бабкой, не была такой уж неожиданностью. Последние лет десять каждый новый день рождения, тетушка, дожившая до девяноста пяти лет, встречала с неизменным раздражением — старческие болезни атаковали со всех сторон, а быть развалиной, не способной о себе позаботиться, ей категорически не нравилось. Последняя пара лет далась ей особенно тяжело, а потому я была уверена, что смерть тетушка Линда встретила с радостью и облегчением, что пусть не делало радостным этот день для нас, но все же приносило некоторое утешение.

Так что тетушка уже отмучилась, а мне еще предстояло хлебнуть земных горестей, как только драгоценные родственники сочтут возможным перейти от скорби к претензиям, и я готова была спорить на свою долю наследства — это случится сразу же после первого тоста за покойную.

Вопросы на повестке дня все те же — отсутствие у меня мужа, перспектив, женской гибкости и мудрости, а теперь еще и работы.

Первое время мне было ужасно обидно — можно подумать, я принципиально отказываюсь замуж идти! Разве я виновата, что на пути не встретился мужчина, за которого хотелось бы? Однажды я даже это рискнула высказать вслух. И это было зря, потому что семья восприняла это как воззвание к их помощи и руководство к действию, и тут же принялась подсовывать мне холостых мужчин, прошедших придирчивый (но не слишком, в конце концов наша Лив уже тоже не первой свежести) отбор.

Потом холостые мужчины закончились. А я осталась — бельмом на семейном глазу и источником душевных страданий.

И я признаюсь, во время сбора чемодана в дорогу был момент, когда в голове мелькнула подлая мысль — а не позвать ли Уолтера в Лестренж?.. Стоило представить только лицо родителей, когда они увидели бы меня под руку с господином Пятым Номером, и внутри разливалось злорадное торжество… но потом я вспомнила, что это все контракт, а не по-настоящему, да и…

Он бы все равно наверняка не согласился бы.

Да и…

Надо переставать о нем в принципе думать, а то последнее время коварный тип все больше и больше просачивается в мои повседневные мысли. Раньше я думала о нем, только когда дело касалось магфона, а теперь вот пожалуйста — и собирая чемодан, и садясь в поезд, и даже стоя под дождем на кладбище.

Нет уж, лучше я и дальше буду безнадежно одинокой старой девой, нежели попытаюсь объяснить родственникам, как я умудрилась сначала подцепить, а потом упустить такого мужчину как Энтони Уолтер.

И только когда первый тост за помин души покойной отзвучал, приличная случаю пауза была выдержана, и тетушка Белатрикс обернулась ко мне с вопросом: "Лив, душечка, что там у тебя с тем чудесным молодым человеком, который водил тебя в Кармель-холл" — я осознала, что допустила чудовищный просчёт: я не учла, что мои родственницы читают газеты!

— Я на него работаю, — проблеяла я, отчаянно обшаривая взглядом помещение в поисках вариантов для отступления.

— Ты работаешь? — удивилась тетушка Тильда. — Мне казалось, Марион говорила, что тебя уволили…

— Лив уволили?

— Марта, ты из какой спячки выползла, уже несколько месяцев как!

— Но видишь, она нашла работу!

— Кто нашел работу?

— Оливия нашла работу!

— А мне сказали, она нашла мужчину.

— Она на него работает!

— На кого?

— На Уолтера!

— Наша Лив?

— Нет, соседская, Марта! Оливия, у вас ведь все серьезно?

— Промышленность Уолтера — серьезная компания, отчего же не быть серьезно?

— Она не про работу!

— А про что?

— Оливия нашла мужчину!

— Так работу или мужчину?..

— А когда одно мешало другому?

Круг обступающих меня дам неумолимо сужался, дискуссия набирала обороты, а я устала решать, чего мне все же хочется — плакать или смеяться, а потому медленно, но верно пятилась. От столика с шампанским к столику с закусками — медленно, осторожно, не вызывая подозрений…

— …он миллионер, а ей уже двадцать шесть, между прочим!

От столика с закусками к окну, а там недалеко до лестницы на второй этаж.

— Хочешь сказать, наша Лив не достойна миллионера? Я бы на него посмотрела, может, это он еще не достоин нашей девочки!

Спасибо, тетушка Агнес!

Я бросила беглый взгляд в окно и остолбенела.

Напротив дома остановился знакомый хищный силуэт мобиля, открылась дверца и…

Нет, только не это!

Паника с изумлением поднялись внутри одинаково сильной волной. Еще немного — и всем присутствующим удастся посмотреть и решить — достоин меня Уолтер или не достоин, потому что эта нахальная физиономия уже поднимается по ступенькам дома!

За доли секунды я успела представить в красках все дальнейшее развитие событий, впасть в ужас и бешенство, и метнуться в коридор прежде, чем раздастся звонок.

Энтони, протянувший к нему руку, отшатнулся от внезапно распахнувшейся двери, но при виде меня просветлел лицом.

— Что ты здесь делаешь?! — прошипела я, выскакивая на крыльцо и тесня мужчину подальше от входа.

Уолтер изогнул одну бровь — он явно рассчитывал на другой прием.

— Приехал тебя поддержать. Ты так стремительно исчезла, и Флора сказала, что у тебя кто-то умер…

— Мечты, надежды и карьера, но это случилось еще раньше! — я обхватила себя за плечи, в попытках спастись от зимней промозглости. — Энтони, зачем? Правда — зачем? Ты хоть представляешь, что со мной будет, если ты пересечешь этот порог?

— Что? — он, кажется, и правда не понимал, и я в отчаянии закусила губу.

Как ему это объяснить?

Как ему объяснить, что он станет для них настоящим, а не картинкой в газете, которая то ли правда, то ли нет. Красивой картинкой. Я знаю, что Энтони Уолтер умеет быть очаровательным, когда этого хочет. А он наверняка захочет! И потом, когда все закончится, это станет самым грандиозным из всех моих провалов. Очень мало кто, как тетя Агнес, подумает, что это миллионер оказался не достойным Оливии Трейт. Родители, братья, все остальные закатят глаза и тяжело вздохнут — опять. Опять разочарование. И наверняка потому, что кто-то не смог придержать характер! И этот кто-то — точно не промышленник из списка первых женихов страны.

Хватит того, что каждый считает необходимым проехаться по моим провалам в карьере и личной жизни — и при этом исключительно из лучших побуждений!

«Мы так волнуемся за тебя, Оливия!»

И поэтому считаем необходимым учить тебя, как тебе жить твою жизнь!

Я не нашла, как уместить все эти смутные ощущения во внятное объяснение. Разве он сможет понять?

— Они меня сожрут, — только и смогла выдавить я, сама понимая, насколько жалко это звучит.

Уолтер помолчал несколько секунд, задумчиво изучая мою мелко трясущуюся на холоде фигуру.

— Серьезно? Тебе не страшно вламываться на территорию моего завода, ставить мне ультиматумы и настраивать против себя цвет научного сообщества, но пары престарелых тетушек ты боишься до дрожи?

— Дрожь — от холода! — искренне возмутилась я. Уолтер закатил глаза, стянул с себя пальто и накинул мне на плечи, окутав остаточным теплом своего тела, мягкой тканью и запахом одеколона.

— Что за привычка выскакивать на улицу раздетой?

— Если бы ты не явился, я бы не выскакивала!

— Что возвращает нас к вопросу о престарелых тетушках.

— Там не только тетушки! Там родители, и братья, и все… — я задохнулась перечислением и устало потерла лоб. — Энтони, не надо. Пожалуйста… И в конце концов, у меня от тебя отпуск до субботы!

— Я здесь не по контракту, а по личному делу, — невозмутимо парировал промышленник. — Но ладно, если ты настаиваешь, то я не буду осчастливливать твоих родственником своим появлением. Поехали со мной?

— Что? — я уже начала выдыхать от облегчения, услышав про «не буду» и прозвучавший в след за этим вопрос застал меня врасплох. — Куда?

— Отсюда.

— Зачем?

Энтони пожал плечами.

— У меня здесь есть вилла. Там красиво. Но если, конечно, ты предпочитаешь остаться с тетушками…

Вот уж никогда бы не подумала, что мне придется выбирать из двух зол!

Родственники или Уолтер, Уолтер или родственники…

Поминки, где мне продолжат выковыривать мозг чайной ложечкой, или поездка на виллу миллионера, от которого непонятно чего ожидать?

Но как я объясню свое исчезновение?..

И когда в голове возник этот вопрос, я поняла, что выбор сделан. И сегодня вместо того, чтобы быть жалкой неудачницей, я предпочту быть желанным трофеем. За последние сутки я наелась с лихвой жалости и укоризны, мне хочется хоть чуточку восхищения тоже.

Я потянула с плеч мужское пальто.

— Хорошо, я только оденусь. Подожди меня в машине.

Энтони кивнул и принялся спускаться по ступенькам.

— И от входа отъедь подальше! — еще не хватало, чтобы кто-то увидел из окна, как я в эту машину сажусь!

Уолтер не обернулся, но даже по его затылку можно было прочитать все, что он думает о моей конспирации.

Нырнуть обратно в дом было страшно. Я живо вообразила, что там в коридоре уже выстроилась полукругом делегация из пресловутых тетушек во главе с матушкой, и она ласковым голосом, от которого по позвоночнику дрожь и хочется провалиться под землю, вопрошает: «А с кем это ты там разговаривала, Оливия?». Но, в кои-то веки, удача оказалась на моей стороне, и в коридоре никого не было. Мое исчезновение осталось незамеченным.

Я стащила с вешалки пальто и шарф, поколебалась несколько мгновений — предупреждать об уходе или нет?..

И, махнув рукой, выскочила на улицу.

Если предупреждать, то надо объяснять, а придумать внятного и не вызывающего вопросов объяснения тому, что я куда-то умчалась посреди поминок на неопределенный срок, я не смогла бы при всем желании. Вряд ли меня кто-то хватится до вечера, рассудят, что я спряталась от их мудрости, ибо дурочка, и в общем-то будут правы. А если и хватятся, то сами себе придумают объяснение, а я потом покиваю и признаю, да-да, дурочка, все как всегда!

Я практически запрыгнула в припаркованного в двух домах от моего «Ястреба», чувствуя себя так, будто совершаю побег из тюрьмы, не менее! Хотелось сделать заговорщическое лицо и бросить что-то вроде: «Гони!», но на это моего куража не хватило. И я только смущенно улыбнулась Энтони, снова решившему поиграть в водителя.

А тот подмигнул, и мобиль, взревев, рванул с места.

Море волновалось и порывалось выйти из себя, но галечный берег, привыкший за века к беспокойному нраву соседа, удерживал эти порывы, приговаривая успокаиающее "ш-ш-ш!", и море отступало — чтобы через мгновение снова плеснуть встревоженными волнами.

Вилла Энтони Уолтера — хрупкое на вид белоснежное здание, летом, наверняка, утопающее в зелени — примостилась на небольшом утесе прямо над побережьем. И, даже не предлагая мне зайти в дом, Уолтер сразу потащил меня в обход, а потом вниз по извилистым ступенькам, следующим за рельефом породы, на пляж.

Ветер мгновенно разлохматил мою прическу, на губах тут же стало солено от мелких брызг, а в груди — пьяно от этого неповторимого воздуха и необъятного простора.

Здесь правда было невероятно красиво. И — ни одной человеческой души.

Ну, не считая Уолтера. Но он привез меня сюда, так что я так и быть прощу ему его существование.

И теперь мы брели вдоль берега, галька шуршала под ногами, а белая пена норовила лизнуть ботинки, я щурилась от ветра и от внезапно выглянувшего солнца, куталась в шарф и чувствовала себя великолепно!

Уолтер прекрасно это понимал и лучился самодовольством. Но молчал, только косился на меня и ухмылялся в собственный шарф.

И глядя на него, я вдруг вспомнила Гиллема. И его угрозы.

Наверное, было бы разумно рассказать о них.

Не то, чтобы Гиллем мог навредить Уолтеру, но если он будет вставлять мне палки в колеса, это и Энтони коснется.

И в то же время не хотелось бы, чтобы это выглядело так, будто я действительно побежала ябедничать «любовнику». Что я ищу у него защиты.

— Что? — мужчина поймал мой взгляд и задал вопрос прежде, чем я успела определиться, хочу ли я все же говорить или нет.

Сказать «ничего» и отвести глаза — он решит, что я им любовалась!

Может быть, господин Уолтер и был отменно хорош с растрепанными волосами на фоне зимнего неба, подтверждать это мне совершенно не хотелось!

— Два дня назад меня вызывал к себе господин Гиллем, мой бывший начальник.

— Вызывал? — переспросил Энтони. — Зачем?

— Я надеялась, что он хочет все же провести необходимые исследования на базе ИЦ, — вздохнула я под скептический смешок. — Но мне сообщили, что, если я не перестану с тобой общаться, ИЦ подаст на меня в суд за разглашение секретной информации, нарушение этики и еще бог знает что.

— Я решу этот вопрос, — спокойно отозвался Уолтер.

— Я не для этого тебе это сказала, — нахмурилась я.

— А для чего?

— Для того, чтобы ты был готов, если у меня начнутся проблемы с ИЦ. Я не хочу тебе навредить.

— Я тронут, — произнес Энтони и было непонятно, он это в шутку или всерьез. — О чем ты разговаривала на приеме с главой департамента?

Вопрос был неожиданным, и я удивленно хлопнула ресницами.

— С лордом Пэришем? Ни о чем особенном. А почему ты спрашиваешь?

— Ты уверена? — въедливо уточнил Уолтер игнорируя вторую часть фразы.

— Он спросил про моего дедушку. Не являюсь ли я его родственницей. Дедушка был очень известным человеком в департаменте.

— И чем же он был известен?

— Он был выдающимся магом-криминалистом. Возглавлял отдел и дослужился до заместителя главы департамента. Но больше всего он известен, как человек, благодаря которому ее светлость герцогиня Тайринская, будучи еще не герцогиней, а дочерью опального виконта и первой женщиной-криминалистом, смогла достичь всех тех высот, которых она достигла.

— Неужели? — Уолтер вскинул бровь. — Это дедушка так утверждал?

— Нет, так утверждала ее светлость, — вздохнула я. Бедный дедушка!

Судя по лицу Энтони, тот совершенно не улавливал, в чем здесь заключалась жестокая насмешка судьбы (в лице герцогини Тайринской), и мне пришлось углубиться в историю:

— Дедушка был… м… человеком очень традиционных взглядов. И считал, что главным, вернее, единственным женским призванием является роль дочери, жены, а затем матери, а все остальное — от лукавого. И когда ее светлость устроилась на службу в департамент, он… был этому не очень рад.

Уолтер откровенно хохонул от мягкости моих формулировок, прекрасно сообразив, что за ними скрывается. Запрокинутая голова, белозубая мальчишеская улыбка, взъерошенные ветром светлые волосы…

Я отвернулась и продолжила:

— Кто же знал, что девица-криминалист угодит в герцогини, да еще и окажется весьма злопамятной дамой. Папа рассказывал, что надо было видеть лицо дедушки, когда однажды его пригласили на собрание в поддержку кампании о предоставлении женщинам права голоса. По рекомендации ее светлости.

— Это прекрасно, — от души веселился Уолтер. — Какая жалость, что я так мало был знаком с этой восхитительной женщиной.

— Я бы посмотрела, если бы тебе на протяжении всей жизни мстили за допущенную однажды ошибку! — против воли возмутилась я, сама не сообразив, зачем, собственно, возмущаюсь, потому что вообще-то была целиком и полностью на стороне герцогини.

Дедушку я не столько любила, сколько побаивалась, да и его философия кому-кому, а уж мне была точно не близка. Но он же дедушка! Семья! К тому же уважаемый человек, добившийся очень многого. И тут какой-то промышленник будет над ним смеяться!

— Прошу прощения, — Тони вскинул руки в жесте притворной капитуляции и, безошибочно определив источник моего возмущения добавил: — Семью не трогаем.

А потом он вдруг ухватил меня за ладонь и рывком притянул к себе. Смеющиеся глаза и морщинки-лучики, разбегающиеся от уголков, оказались неожиданно близко. Я возмущенно округлила рот, но застыла, не произнеся ни звука.

И мир как будто бы застыл.

Только волнующееся море, пустынный простор зимнего пляжа, бескрайнее небо над головой — и мужчина напротив, настолько близко, что его дыхание оседает жаром на губах, а тепло его тела чувствуется даже сквозь слои одежды.

— Ты замерзла, — медленно произнес Энтони, не отрывая взгляда от моих губ, и слегка сжал ладонью мои и правда ледяные пальцы. — Надо возвращаться.

А потом отстранился и потянул меня обратно к утесу, на котором белела вилла.

На улице стремительно, по-зимнему, стемнело, и по каменной лестнице мы уже поднимались в глубоких сумерках, а когда Энтони провел меня в дом, его уже окутала густая холодная чернота. Я разогрелась на подъеме, но в пустующем выстуженном помещении почувствовала, что снова начинаю замерзать. Так что огонь в камине, теплая шкура на коленях и бокал вина в руках пришлись как нельзя кстати.

Огонь, кстати, Уолтер разводил сам, а на мой вопрос ответил, что зимой здесь не бывает, а потому не видит смысла держать прислугу в пустом доме, как и тащить с собой, сорвавшись в Лестренж впопыхах.

И вообще, он планирует ночевать не здесь, а в гостинице, но вряд ли ему удалось бы соблазнить меня гостиницей. Вилла — другое дело.

И, несмотря на довольно странный смысл этого заявления, прозвучало оно почему-то комплиментом.

Теперь мы сидели на диване перед потрескивающим огнем, баюкали в ладонях бокалы, а за окнами шумело море.

— Согрелась? — мужская ладонь вдруг нырнула под шкуру и безошибочно нащупала мою ступню, как будто моим словам он не доверял.

Я поджала пальцы на ногах и отдернула ногу, убегая от горячего и чересчур интимного прикосновения.

В голове было пьяно от свежего морского воздуха, а ветер будто выдул из головы все мысли и она была легкой и кружилась безо всякого вина. Хотелось быть сумасбродной и творить глупости. Но было подозрение, что именно этого состояния Уолтер и добивался. Правда сердиться на него за это почему-то не получалось. Было одновременно страшно и весело. Как будто новый раунд в азартной игре с высокими ставками.

— Как твой генератор? — спросила я, проигнорировав его вопрос — и сам уже выяснил (нащупал!), что согрелась.

Уолтер закатил глаза:

— Оливия! Я же не спрашиваю тебя, как твои похороны?

— Мои, слава Богу, пока не назначены, — пробормотала я, отставляя почти пустой бокал в сторону.

Тони как будто только этого и дожидался, цепкие пальцы снова нырнули под шкуру, ухватили меня за щиколотку и нахально потянули на себя. Я брыкнулась, но в этот раз добилась только того, что по лицу мужчины расплылась довольная улыбка.

Я не растерялась — и надела на эту нахальную физиономию шкуру. Будет знать, как сверкать тут самодовольством!

Совершенно дурацкая детская возня. В ход пошло все — щекотка, декоративные подушки… как будто мы не промышленник-миллионер, сам сделавший свое состояние, и разумная ученая дама на пороге открытия мировой важности (скромность — наше все!), а закадычные друзья детства, еще не далеко от этого детства утопавшие.

И только когда каким-то чудесным образом я оказалась на коленях у Уолтера с грозящей задраться уж совершенно неприлично юбкой, разгоряченная, раскрасневшаяся, растрепанная — стало совершенно очевидно — детство здесь совершенно ни при чем.

От него пахло парфюмом и морем — деревом, йодом и солью. И я была уверена, что сейчас он солоноватый на вкус, потому что мои губы, когда я нервно облизнула их — были терпкими и солеными, от вина и мелких брызг, осевших на лице.

Сердце колотилось, грозясь выскочить из грудной клетки, а незнакомое тянущее чувство внутри толкало наклониться, коснуться, попробовать, убедиться. И я чувствовала себя одновременно и как угодившая в силки птица, и как рвущаяся на свободу из клетки.

Я хочу. И не хочу.

Мне интересно. И страшно.

Я понимаю, что меня обыграл более опытный противник, но почему-то не чувствую себя проигравшей.

На самом деле, потерпи Уолтер еще хоть немног, вполне возможно, он дождался бы и того, что я сама бы его поцеловала. Но терпение у него закончилось раньше, чем сумасбродство в моей крови достигло нужно концентрации.

Меня снесло этим поцелуем, как накатившей волной. Сбило с ног, закружило, ослепляя, лишая ориентации в пространстве.

Я выныривала из него, жадно глотала воздух, и снова погружалась с головой. Губы, шея, ключицы, снова шея, ухо, висок, снова губы… мои пальцы — в коротких мягких волосах, и ладоням щекотно, совсем как мне недавно хотелось.

И внутри все жжет, и хочется ерзать, стискивать бедра, хочется, чтобы лежащие на талии руки скользнули выше. Или ниже? Да хоть куда, только вот так, как сейчас — горячо, плотно, ярко.

Сумасшествие. Круговорот.

А ведь он мне даже не нравится.

Ну ладно, нравится. Немного.

Прямо сейчас — возможно даже больше, чем немного.

Мне приятно, что он ко мне приехал. Ко мне. Энтони Уолтер приехал в Лестренж не по делам, не для того, чтобы отдохнуть на своей роскошной вилле в компании таких же роскошных женщин и мужчин, а приехал ко мне.

Губы и правда сладко-соленые. И голова так кружится.

Но нет. Каким бы сладким не был проигрыш он все равно останется проигрышем, а я не хочу становиться трофеем и галочкой в череде достигнутых целей.

И я мягко остановила таки поползшие вверх ладони. И отстранилась.

— Выходи за меня замуж? — пробормотал Уолтер в ускользающий поцелуй.

И мы оба застыли.

Вопрос настолько застал меня врасплох, что еще прежде, чем я смогла осмыслить его во всей полноте, с губ уже сорвалось:

— Зачем?

— Зачем? — эхом переспросил Тони. — Что значит «зачем?».

И он мазнул поцелуем по моей шее до ворота черной блузки — мягкое, невесомое прикосновение, от которого по всему телу пробежала мелкая дрожь.

Я тихо вздохнула, и Энтони шумно выдохнул, опаляя кожу, а вместе с ней как будто все нервные окончания тела.

— Это значит, — медленно произнесла я, — что у меня нет ни малейшего желания трепать себе нервы разводом, когда ты разочаруешься и найдешь себе другой объект для охоты.

— С чего ты взяла, что я разочаруюсь? — он прочертил носом линию по щеке и коснулся губами мочки уха, так что насмешливый вопрос, пытающийся обратить все в шутку, снова вызвал щекотную дрожь. — Откуда такое низкое о себе мнение?

— Это не у меня низкое мнение, это у тебя завышенные ожидания из-за долгого воздержания.

Я положила ладони ему на плечи и отстранилась, чтобы заглянуть в глаза.

— Тони, ты ведь не всерьез. Если бы ты действительно собирался на мне жениться, ты бы из предложения устроил фейерверк и незабываемое шоу. Ты это умеешь. Я благодарна тебе за то, что ты вытащил меня с похорон, но ведь ты это сделал не ради того, чтобы… — я осеклась, слегка сбитая с толку выражением лица мужчины — оно не было ни огорченным, ни раздосадованным, ни оскорбленным, ни даже ровным, а было… — почему ты улыбаешься?

Довольным.

— Ты назвала меня «Тони».

Я стушевалась. Оно само выскочило! Тяжело официально обращаться «господин Уолтер» к человеку, у которого ты сидишь на коленях!

— Этого больше не повторится!

— Ну нет уж, пусть повторяется!

Он боднул меня лбом и руки на талии сжались сильнее, и снова внутри остро-тянуще стрельнуло.

Надо с этим завязывать.

— В таком случае надо было прописывать это в контракте, — назидательно отметила я, отклоняясь снова.

Однако моя попытка пошутить успехом не увенчалась.

Уолтер поморщился и выпустил меня, позволяя выскользнуть из его объятий.

— Забудь контракт, Лив. Даже ты должна понимать, что все давно вышло за его рамки.

— Что ты хочешь сказать этим «даже ты»? — оскорбленно вспыхнула я, одергивая юбку.

— Что к этому моменту уже пора понять, что мира, в котором Она встретила Его, — он старательно выделил интонацией заглавные буквы, — они увидели друг друга, влюбились с первого взгляда и жили долго и счастливо в полной идиллии, не существует. Я хочу быть с тобой, — он сказал это так спокойно, так прямо, что мое почти сорвавшееся возмущение застряло в горле. — И, прости, но это очевидно, что я тоже тебе нравлюсь. Но тебе спокойнее жить в закрытом мирке в ожидании несуществующего идеального мужчины, нежели попытаться выстроить реальные отношения.

— Реальные отношения? — переспросила я. В душе всколыхнулась обида. — Это наши отношения ты называешь реальными? Те, в которых ты, пользуясь моим зависимым положением, заставляешь меня начать с тобой встречаться, а потом зовешь замуж только потому, что сил нет уже терпеть, как хочется затащить в постель? Может быть, я и живу в выдуманном идеальном мире, но у тебя, Энтони Уолтер, о реальности тоже интересные представления!

Уолтер выглядел примерно так же, как тогда, когда я влепила ему пощечину.

Что? Не нравится? Ты не подумал о том, что люди не любят, когда кто-то без спросу вламывается в их личные переживания и выставляет их глупыми и смешными. И мало того, что не любят, но могут еще и попытаться защититься и дать сдачи.

Я, может быть, и наивная девица, которая не знает жизни. Но не тебе с твоими методами меня ей учить.

Энтони молчал. Не знаю, о чем он думал в этот момент, а я — ни о чем, во мне просто кипела и булькала чистая неразбавленная злость. Но дров под этот котел больше никто не подкидывал, и злость утихла, а Уолтер продолжал молчать. И тогда я устало озвучила единственный на данный момент возможный вариант окончания разговора:

— Ты не мог бы вызвать мне такси? Пожалуйста.

Мужчина дернул углом рта и встал с дивана.

— Я тебя отвезу.

«Не говори глупостей», — сама до себя достроила я не прозвучавшую фразу и снова закипела, но пошла за Уолтером. Если ему так нравится подрабатывать извозчиком — на здоровье!

В машине всю дорогу царила гробовая тишина. На похоронах, прости тетушка, и то было живее.

Уолтер остановился в нескольких домах от моего, и в другой раз я бы это оценила, но сейчас была слишком зла. Поэтому просто скупо поблагодарила и вышла из машины, с трудом удержавшись от того, чтобы мстительно хлопнуть дверцей. В конце концов, мобиль не виноват, что его владелец такой… мерзавец!

Сверлящий лопатки взгляд я чувствовала до самого дома, но обернулась только посмотреть с крыльца, как мигнув габаритными огнями «Ястреб» умчался в ночь.

Вероятнее всего, навсегда.

Энтони

Вот…!

Хотелось подобрать какой-то эпитет, но эпитет не подбирался.

Дура?

Да нет, не дура.

Стерва?

Тем более — нет.

Гадина? Вообще не в тему.

Эпитет не подбирался так же, как и слова после заявления Оливии.

Признаться, я впервые чувствовал себя настолько растерянным.

Я не знал, что ей сказать. Всегда, во время любых самых напряженных переговоров, заключения многомиллионных сделок — знал. А тут — не знал.

Потому что Лив была неправа. Но как до нее донести это прямо сейчас, я не имел ни малейшего представления, потому что с ее точки зрения все действительно можно было трактовать так, как она это озвучила. Принудил, заставил…

Предложение сделал, мерзавец такой…

Раздражение перемешивалось с растерянностью в незнакомый гремучий коктейль.

Может быть, я действительно и не планировал делать это предложение, но это вовсе не означает, что это было для того, чтобы затащить ее в постель!

Дура!

Нет, «дура» все равно не подходило…

Я вывернул руль, поворачивая, шины взвигнули, и этот звук вдруг заставил понять, что мой мобиль несется с бешеной скоростью.

Я слегка выдохнул и перестал давить на газ.

Да, я не собирался делать предложение, эта мысль промелькнула и вдруг показалась дивно правильной. А почему бы и нет? Она красива, умна, интересна. Из хорошей семьи опять же. Маменька, конечно, предпочла бы леди, но не маменьке выбирать.

Хотя даже об этом я подумал уже позже.

А прямо в тот момент мне было так хорошо с ней, что подумалось, что я был бы не против, чтобы так было всегда. Только и всего.

И нате!

Предложение сделано без должной феерии!

Задним умом я понимал, что отказано мне было вовсе не поэтому, но раздражение вкупе с задетым самолюбием отказывались признавать мою неправоту.

Я остановился возле ярко освещенной гостиницы, не глядя бросил ключи подскочившему лакею (? Как называются те кто машину отгоняют и пригоняют?) и чеканя шаг прошел внутрь.

— Добрый вечер, господин Уолтер!

Хотел бы я знать, в каком месте он добрый!

— Вам звонил господин Шелтон, просил перезвонить, как только у вас появится такая возможность.

Я только мрачно кивнул и отправился в свой номер.

Мазнул по выключателю, зажигая свет, сбросил ботинки, пиджак и растянулся на кровати.

Полежал так несколько мгновений, а потом потянулся к магофону.

— Я.

— Ну и скажи на милость, где тебя носит?

— В Лестренже.

— Это я уже выяснил, что в Лестренже, иначе как бы ты мое сообщение получил. Какого черта, Тони? Что за выходки с исчезанием в неизвестном направлении? Тебе что, десять лет?

— В десять я еще как раз отчитывался, куда иду. А вот в тринадцать уже перестал.

— Не увиливай от темы, — глава безопасности отказывался съезжать с любимой партии — отчитывания меня за безответственный подход к его работе. — Что ты забыл в Лестренже?

— Похороны.

— Чьи?

— Оливии.

Только когда тишина на том конце стала совсем гнетущей, я спохватился как это прозвучало, поморщился и поправил:

— У нее умерла тетушка. Я поехал ее поддержать.

— О-о-о-о, — все сразу понял друг детства. — И как? Поддержал?

— Да как тебе сказать… сначала неплохо, а потом она разозлилась и вряд ли теперь захочет меня видеть.

— Что ты такого сделал?

Я с силой провел ладонью по глазам, пытаясь стереть усталость.

— Предложение.

И снова в трубке на несколько секунд воцарилась тишина.

— Ты серьезно?

— Вот и она посчитала, что нет.

Брайан задумчиво попыхтел в трубку, не находя слов, непонятно, чьей глупости поражаясь — моей или ее. Ну, он все таки мой друг, так что запишем его в мой лагерь по умолчанию.

— И что ты теперь будешь делать? — наконец поинтересовался Шелтон.

— Завтра утром вернусь в Карванон. Работать надо.

Мы оба знали, что Брайан спрашивал не о том, но на этот вопрос у меня ответа пока не было.