11. Шанс?

Сегодня я впервые проснулась раньше сына и немного понаблюдав за тем как он спит решила сходить в душ. На улице еще было темно не смотря на то, что весна медленно но верно сдвигала зиму в сторону светлело все еще достаточно поздно. Вообще, зима была самым ненавистным временем года для меня. Я ощущала в это время года только холод и одиночество.

В памяти всплывали фрагменты как я еще в детском доме ненавидела каждое зимнее утро. Верблюжье холодное одеяло и пол без ковров. Краской покрасили и хорошо, а из щелей дует так, что ноги коченеют и постель всегда ледяная. И никому нет дела до тебя. Каждый за себя.

Посмотрела на сына, что раскинул ручки и ножки в разные стороны и сопел. Пока его величество морская звездочка давит щечки я могу сходить быстро в душ.

Материнство творит чудеса с женщиной делая её практически супергероем. Я всегда долго мылась. Учитывая, что промыть густые и длинные волосы та еще задача то вообще могла час провозится. Но сейчас я успевала сделать все в разы быстрее.

Когда вышла из ванны Свят лежал на животике посреди огромной кровати, упершись в шелковую простыню. Он хмурил свои светлые бровки, и яростно дергал ручками и ножками, пытаясь сдвинуться с места. Его пухлое тело, такое тяжеленькое и крепкое для его возраста, лишь слегка раскачивалось от усилий. Он поджимал губки, от натуги издавая тихое, похожее на рычание повизгивание.

Недовольно вертел головкой, периодически роняя ее на простынь от усталости, и от этого зло порыкивал. По-детски, булькающе, но с такой искренней досадой, что я невольно рассмеялась. Маленькая яростная булочка.

— Да, малыш, ты тяжеленький для таких подвигов, — прошептала я, не в силах сдержать слабую улыбку.

И только сейчас до меня дошло, немаловажное утреннее достижение. Достижение Свята. Мой сын лежал на животе, а не на спине, как я его оставила.

Он что-то еще ворчал, бессильно сжимая шелк в крохотных кулачках. Я подошла, сердце переполненное смесью гордости и тревоги, и аккуратно перевернула его на спинку. Он тут же заулыбался, широко и показал подросшие, острые нижние зубки. Я заметила на верхней десне, чуть сбоку, нехорошее красное уплотнение.

Пальцы сами потянулись туда, осторожно, чтобы проверить. Я едва коснулась, как Свят скуксился, его лицо исказилось гримасой боли, и он залился громким, обиженным плачем.

Нет.

Черт. Нет.

Мысль вонзилась в сознание, как ледяной нож. Клыки. У него начали резаться клыки. Но было слишком рано! Алла Егоровна, говорила о графике, о том, что клыки у медвежат-оборотней проявляются раньше, но не настолько! Они должны были начать резаться только в следующем месяце, давая мне хоть немного времени подготовиться, придумать что-то с кормлением… но не сейчас!

От внезапного, всепоглощающего страха у меня затряслись руки. Паника, черная и беспорядочная, ударила в виски. Нужен был гель, охлаждающие прорезыватели, совет, помощь!

Я кинулась к своей сумке, которая стояла в углу. Рылась в ней и не находила то, что было мне нужно. Жалобный плачь сына стал последней каплей и я вывалила на пол все что было в сумке. Глаза застилало. Телефон. Нужно позвонить Агате. Сириусу. Кому угодно.

Но поиски ничего не дали.

Его. Тут. Нет.

Я вскочила, подбежала к резному шкафу, дрожащими руками ощупала все полки, карманы своей куртки. Нет. В сумке лежала только зарядка в боковом кармане. В коляске его тоже не было.

Куда он мог подеваться? Я точно, точно помнила, как убирала его в сумку в роддоме, в последний день. Боялась потерять.

Сумку сюда занес Бранд. Он один прикасался к ней.

Мысль оформилась с пугающей ясностью. Чертов ублюдок. Он забрал его. Он отрезал меня от мира окончательно. Как он посмел?!

Я схватилась за голову, которая буквально разрывалась от нахлынувших мыслей, от бессилия. Свят, напуганный моей паникой и мучимый собственной болью, заходился в новом приступе жалобного, раздирающего сердце плача. Звук вернул меня в комнату, к реальности, которая была хуже любого кошмара.

Я поняла: сегодняшний день будет адом.

Единственная надежда теплилась где-то на краю сознании. Друг Бранда, Юра. Он должен привезти еду. Я смогу попросить его купить гель для десен. Телефон он мне, конечно, не даст, это очевидно… Но может, хотя бы это? Хотя бы каплю милосердия?

Утро превратилось в сплошной кошмар. У Свята поднялась температура. Невысокая, но достаточная, чтобы его всего бросало в жар, а щеки пылали неестественным румянцем.

Каждое кормление теперь сопровождалось слезами. Ему было больно сосать, воспаленные десны ныли, и он, бедный, отворачивался от груди, плакал от голода, снова пытался и снова плакал от боли.

В конце концов, он обессилено задремал, дергая во сне ножкой, его дыхание стало хриплым и прерывистым. От постоянного плача и температуры щеки покраснели, он дышал открытым ротиком. Крохотный носик был наглухо заложен.

А Юра все не приезжал. Время растягивалось, каждая минута была наполнена тиканьем часов и тяжелым, горячим дыханием сына. Я металась по комнате, не в силах усидеть на месте, то прикладывая ко лбу Свята прохладную влажную салфетку, то безуспешно пытаясь убаюкать его на руках, помня о запрете поднимать его, но уже не в силах выносить его страдания.

Пока Свят, наконец, впал в беспокойный сон, а я, изможденная, собирала его вещички для стирки в отдельный пакет, дверь без стука тихо открылась.

Вошла горничная. Та самая, с высоким хвостом и лицом, высеченным из льда. Но сегодня лед был надтреснутый. На ее идеально выхоленной, смуглой щеке цвел синяк.

Гематома, лилово-синяя, от края скулы почти до подбородка. Это был след удара, нанесенного с такой силой, что у меня похолодело внутри. Его мать.

Она молча, не глядя на меня, принялась за уборку. Протирала пыль, которой, казалось, здесь не могло быть в принципе, поправляла уже идеально лежащие вещи. Воздух наполнился запахом химического средства и ее немой, концентрированной ненавистью.

Я сидела на краю кровати, сжимая в руках крошечный комбинезончик, и чувствовала каждый ее взгляд, брошенный украдкой то на меня, то на спящего Свята.

С ней наедине я не решалась оставлять сына. Даже спящего. Инстинкт кричал об опасности.

Через полчаса, закончив, она замерла у двери с ведром и тряпкой в руках. Казалось, она что-то обдумывает, борясь сама с собой. И вдруг, не поворачивая головы, тихо, но отчетливо произнесла:

— Ты ведь не любишь его.

Голос был глухим, без интонаций, но слова прозвучали как выстрел. Я подскочила на месте, уставившись на ее спину.

— Кого? — спросила я, хотя прекрасно поняла.

Она медленно обернулась. Ее темные глаза пылали каким-то лихорадочным, болезненным огнем. В руке она сжимала тряпку так, что костяшки побелели.

— Господина Бранда. Ты ненавидишь его.

Утверждение, а не вопрос. Я попыталась собраться, сделать лицо непроницаемым.

— Нет. Не ненавижу.

Она фыркнула, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически плохо.

— Но и не любишь.

Это было сказано уже почти шепотом, но шипяще, ядовито.

— Послушай, тебя не касаются наши отношения… — начала я, пытаясь звучать твердо, но голос предательски дрогнул.

— Если бы тебя не было с твоим щенком, мы были бы счастливы! — она вдруг выкрикнула, сделав шаг вперед. Ее глаза расширились, в них читалась настоящая, неконтролируемая истерика. Она была опасна для меня и ребенка.

Я пододвинулась инстинктивно прикрывая Свята собой.

— Мешаешь! — продолжала она, уже почти не владея собой. — Почему ты не уйдешь просто? Не исчезнешь?!

Она была не в себе. И в этой ее потере контроля я, к своему ужасу, увидела шанс. Окно. Возможность. Сердце заколотилось уже по другой причине. От внезапной, безумной надежды.

— Я не могу уйти, — быстро, тихо сказала я, следя за ее реакцией. — Телефон… потерялся. А мне нужно вызвать такси.

Она замерла, словно очнувшись. Ее взгляд стал более осознанным, оценивающим. Она моргнула, медленно.

— Я… я могу вызвать. Такси. — Она произнесла это с осторожностью, будто сама не веря в свои слова. — Ты тогда уйдешь?

Я не верила в услышанное. Это могла быть ловушка. Но сидеть здесь и ждать, пока его клыки вырастут, пока его бабка или эта обезумевшая девушка что-нибудь с нами сделают…

— Да, — выдохнула я, чувствуя, как по всему телу пробегает нервная дрожь. — Тогда я уеду.

В этот момент дверь, которая была приоткрыта, распахнулась полностью. На пороге стоял Юра. В руках он держал термосумку-холодильник. Его взгляд, обычно спокойный, скользнул с моего лица на лицо горничной, задержался на ее синяке, затем вернулся ко мне. В его глазах я прочитала мгновенную оценку ситуации, понимание и… предостережение.

Горничная, увидев его, резко выпрямилась. Вся ее истерика схлынула, сменившись привычной маской холодной почтительности. Она подхватила ведро.

— Я вечером зайду, — сказала она, уже не глядя на меня, голос снова стал ровным и безжизненным. — Принесу вам чистые вещи.

Девушка выскользнула в коридор, оставив меня наедине с Юрой и со спящим, горящим сыном.

Воздух, только что наэлектризованный безумной надеждой на спасение, снова сгустился, но теперь в нем висела тяжелая, невысказанная угроза. Юра молча поставил сумку на стол у окна.