10. Угроза

Дверь в комнату закрылась за нами с глухим, окончательным щелчком. Звук, похожий на опускаемый засов. Я остановилась на пороге, смотря, как Бранд прижимает груди Свята, который начинал беспокойно повизгивать, улавливая мою напряжённость.

— Садись, — сказал он, не оборачиваясь, указывая подбородком на кровать.

Я медленно подошла и осторожно опустилась в кресло. Оно было удобнее для кормления.

— Положи его… мне на руки. Пока я сижу, — попросила я, глядя куда-то мимо Бранда. Голос прозвучал тихо, но я старалась вложить в него хоть каплю твёрдости. — Так… так мне удобнее его покормить.

Он обернулся. В полутьме комнаты, освещённой только мягким светом торшера у кресла, его лицо было скульптурным и непроницаемым. Он подошёл, без слов положил Свята мне на руки.

Его прикосновения были на удивление аккуратными. То, как он положил ребёнка мне на руки, поправив небольшую подушечку у меня за спиной. Как его пальцы на секунду коснулись моей лопатки через ткань кофты. Я вздрогнула, словно от удара током. От этих касаний веяло напряжённостью и жаждой.

Затем он отступил. Но движения выдавали то, как сильно он напряжён. Мори перешёл через комнату и встал в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Скрестил руки на груди. И уставился. Его взгляд, тяжёлый и неотрывный, был прикован ко мне.

Я замерла, чувствуя, как жар стыда и паники поднимается от шеи к щекам. Свят, теряя терпение, тыкался лицом в мою кофту, издавая нетерпеливые кряхтящие звуки. Нужно было кормить. Но сделать это под этим взглядом… это была пытка.

— Ты… можешь выйти? — прошептала я, уже не в силах выдержать это молчаливое давление. — Ненадолго.

— Нет, — ответил он просто. Одно слово. Как приговор.

Мне не оставалось выбора. Руки, холодные и неловкие, потянулись к застёжке кофты. Я отвернулась к стене, к тёмному окну, пытаясь создать хоть иллюзию уединения. Пальцы плохо слушались, пуговица соскользнула раз, другой. Наконец, ткань расстегнулась. Я прикрыла грудь ладонью, чувствуя, как кожа покрывается мурашками не только от прохлады, но и от этого мрачного, пожирающего взгляда, который, казалось, прожигал ткань и кожу, видя всё.

Я приложила Свята. Он с жадностью присосался, и знакомое, острое ощущение смешалось с болью в сосках и глубокой, унизительной неловкостью. Сидела, сгорбившись, стараясь закрыть собой процесс, сделать его невидимым. Но знала, что он видит. Видит каждый мой смущённый вздох, каждое защитное движение. Его молчание было громче любых слов. Оно кричало о владении. О том, что теперь и это – его.

Попытки сосредоточиться на прищуренных глазках моего малыша не дали успеха. Взгляд Бранда скользил по мне так ощутимо, что я ощущала покалывание на груди и шее. А может, это было от напряжения и смущения. Я не знала. Но то, как он жадно пожирает меня, я никогда и ни с чем не спутаю.

Этот пробирающийся под мою кожу огонь раздирает мой самоконтроль. Мою решимость. Всю меня. Всё сильнее ненавидела себя за эту слабость, за эту физиологическую реакцию, которую не могла контролировать. Чёртова истинность прогибала меня под него. Как бы сильно я ни сопротивлялась, меня, как на цепи, к нему тащит.

Кормление казалось вечностью. Когда Свят наконец отпустил грудь, засыпая с разинутым, молочным ротиком, я чуть не вздохнула с облегчением. Он для его возраста слишком много времени проводит в бодром состоянии, и всё из-за постоянных переживаний за меня. Мой маленький защитник. Так сильно устаёт, что отключается сразу после еды.

Ощущение никчёмности накатило как волна. Захотелось сесть и зареветь в голос от собственной никчёмности и слабости. Меня защищает мой ребёнок. Взрослую и такую бесполезную…

Пока я, сцепив зубы, торопливо пыталась застегнуть кофту одной рукой, поддерживая сына другой, Бранд оттолкнулся от косяка.

Он подошёл беззвучно, как тень. Без единого слова взял сонного Свята прямо у меня из рук, прежде чем я успела что-то сообразить или запротестовать. Его движения были плавными, уверенными. Он переложил малыша в центр кровати, поправил одеяльце.

Я сидела, застыв, с незастегнутой до конца кофтой, чувствуя себя абсолютно голой и беспомощной. Он, закончив с сыном, повернулся ко мне. Его тёмно-зелёные глаза скользнули по моим пальцам, судорожно теребящим пуговицу, по участку обнажённой кожи у горла.

Затем он протянул руку. Я замерла. Но он лишь провёл большим пальцем по щеке спящего Свята, по его пухлой, бархатистой коже. Жест был неожиданно нежным. Отеческим.

— Пошли, — сказал он тихо, но так, что в комнате, казалось, прозвучала команда.

— Куда? — спросила я, наконец справившись с пуговицей и поднявшись. Ноги дрожали.

Он не ответил. Просто развернулся и вышел в коридор, очевидно, не сомневаясь, что я последую. Так оно и было. Что ещё мне оставалось?

Мы шли по длинному, слабо освещённому коридору второго этажа. Он привёл меня в кабинет, где накануне происходил наш «разговор». Где он поставил условия. Где его губы обжигали мои.

Дверь была приоткрыта. Войдя, я увидела, что низкий столик снова был заставлен. Но не изысканными блюдами, как в прошлый раз, а картонными коробками и контейнерами на вынос. Запах был другим – более простым, домашним, но от этого не менее аппетитным: жареный картофель, мясо, что-то печёное.

Бранд махнул рукой в сторону дивана.

— Садись.

Я медленно опустилась на то же место, что и вчера. Кожа дивана была холодной. Он сел напротив, снял крышки с контейнеров, начал раскладывать еду по тарелкам. Действовал молча, методично. Я сидела, сжав руки на коленях, не понимая смысла этого всего. Зачем он снова привёл меня сюда? Чтобы повторить вчерашнее? От новой волны страха перехватило дыхание.

— Помоги, — бросил он, не глядя, пододвигая ко мне коробку с пластиковыми приборами.

Я машинально взяла вилку, стала помогать раскладывать. Просто чтобы занять чем-то руки, чтобы не дрожали.

Мы ели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем часов на камине и далёким завыванием ветра за окном. Я ела, почти не чувствуя вкуса, под прицелом его взгляда. Он не ел много, больше наблюдал.

Когда я отодвинула почти пустую тарелку, он протянул мне ещё один, небольшой контейнер, аккуратно запакованный.

— Это тоже.

Я открыла крышку. Внутри лежала порция творожной запеканки, щедро усыпанная рублеными орехами и курагой. Тёплая, пахнущая ванилью. То, что действительно любила. Я невольно взглянула на него. Он смотрел не на меня, а куда-то в окно, его профиль был резким и задумчивым в полумраке комнаты.

— Почему мы едим тут? — спросила я наконец, голос прозвучал хрипло от долгого молчания. — Отдельно… от всех.

Он медленно перевёл взгляд на меня. В его глазах что-то промелькнуло. Тень усталости, или раздражения, или чего-то ещё, слишком сложного для меня.

— Та еда, что ест моя мать, не подходит ни тебе, ни мне, — отчеканил он.

Ответ был уклончивым. Неполным. Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это было не просто о вкусах или диете. Это было о чём-то большем. О том ядовитом взгляде за столом, об отпечатке на щеке горничной, о мидиях, которые могли навредить Святу. Он что-то скрывал.

Но спросить прямо я не посмела. Страх был сильнее любопытства. Он снова отвернулся к окну, погрузившись в свои мысли, и я принялась доедать запеканку. Она была невероятно вкусной, сладкой, успокаивающей. Последняя крошка исчезла, и я почувствовала странную, почти предательскую благодарность за эту маленькую заботу в море насилия и принуждения.

— Я… пойду к Святу, — сказала я, больше утверждая, чем спрашивая.

— Сядь, — его голос остановил меня как стена. Он всё ещё смотрел в окно, но всё его внимание было здесь, в комнате, на мне. — Мне нужно будет уехать. Завтра утром.

Я замерла, сердце екнуло от неожиданности и странного, мгновенного чувства… облегчения? Нет, не совсем. Тревоги. Если он уедет, я останусь здесь одна. С его матерью.

— Надолго?

— На несколько дней. Юра останется. Он позаботится о том, чтобы тебе доставляли еду. Сюда, в кабинет, или в комнату, как удобнее. — Он наконец повернулся ко мне. Его взгляд был серьёзным, почти суровым. — Ты будешь есть только то, что приносит он. Лично он. Поняла?

Я кивнула, не в силах вымолвить слово. Предписание звучало как приказ из осажденной крепости.

— И желательно не выходи из комнаты без крайней необходимости. Особенно… одна.

Холодный ужас, знакомый и липкий, снова начал заполнять меня изнутри.

— Мне… мне угрожает опасность? Здесь? — прошептала я. Голос сорвался на последнем слове.

Он медленно поднялся с дивана. Его фигура, массивная и тёмная, заслонила свет от торшера. Он подошёл ближе, но не прикасался ко мне. Просто смотрел сверху вниз, и в его глазах я не увидела привычного презрения или ярости. Увидела что-то похожее на сосредоточенную, холодную озабоченность.

— Нет. Просто делай как я говорю.

Опустив глаза, я сглотнула, убирая контейнер обратно на столик.

— Хорошо.

Он ещё мгновение постоял, изучая моё опущенное лицо, мои сцепленные на животе руки. Потом развернулся и снова подошёл к окну, спиной ко мне.

— Иди к нашему сыну.