16. Пожар

Паркет под ним был холодным, даже сквозь ткань простых треников. Он сидел, откинувшись на край кровати, спиной к матрасу, и смотрел. Смотрел на маленький, тёмный комок, забившийся в угол между стеной и напольной вазой.

Лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, серебрил мокрую, ещё не просохшую шерстку на загривке.

Медвежонок. Его сын. Сидел, упершись лбом в стену, отвернув от него всю свою крошечную, обиженную мордочку.Короткий пушистый хвостик был подобран под себя. Уши прижаты к голове. Вся его поза кричала на недоступном человеческому уху языке.

Уйди. Я не хочу тебя видеть.

А Бранд чувствовал. Не просто видел. Чувствовал.

Волну горького, детского горя, что исходила от того угла и обрушивалась на него, давящая инесчастная. Чувствовал смущение, растерянность, животный страх перед этим большим, чужим пространством и перед ним. Огромным, пахнущим кровью и чужим страхом существом.

Эти эмоции буравили его изнутри, цеплялись когтями за его собственную, едва удерживаемую ярость. Его внутренний зверь стоял на грани, шерсть дыбом, когти впитывались в воображаемую землю. Он был готов сменить его в любой миг, вырваться, чтобы… Обнять.

Они сидели так, кажется, с тех пор, как он втащил сюда этого вырывающегося, шипящего и по-детски хрипло рычащего карапуза. Отмыл его в раковине, едва удерживая скользкое, сильное тельце, которое так отчаянно цеплялось крошечными коготками за эмаль, будто тонуло.

Потом едва привёл в порядок себя, смывая с рук, плеч, лица чужую и свою кровь. А когда вернулся в спальню его сын уже сидел в углу. В зубах у него был зелёный комбинезон со звёздочками, изодранный в клочья когтями и клыками при обращении.

Он вцепился в него, будто это был последний спасательный круг в бушующем море нового, страшного мира. Единственная ниточка, связывающая с запахом, с теплом, с ней.

И Бранд понимал. Понимал каждой клеткой своего тела. Его сын привык к матери. К её тихому голосу, к её нежным, хотя и слабым рукам, к её запаху. А вместо этого он получил его. Грубого и неумелого. Получил ночь ужаса, боль превращений, холод воды и этот чужой каменный ящик вместо тёплой, пахнущей ею кровати.

Он не мог его успокоить. Он ничего не мог.

Мысли бились, как пойманные птицы, о стены черепа. Он не знал, как обращаться с детьми. Вообще. Ни с человеческими, ни с… своими. Он знал, как драться, как властвовать, как заставить клан трепетать. Но как заставить этого крошечного, дикого зверька перестать бояться? Как сказать ему, что сейчас будет больно, но потом станет лучше? Ничего. Пустота. Провал в знаниях, который теперь жёг его посильнее ран.

И самое страшное в этом всем, он не мог даже помочь ему обратиться обратно. В форме медвежонка сын был уязвим по-другому, но он мог хоть как-то передвигаться, мог, теоретически, переварить что-то большее, чем материнское молоко. Но он был ребёнком. Беспомощным. И Бранд был беспомощен вдвойне.

Медвежонок горестно, глубоко вздохнул. Звук, похожий на шорох сухих листьев, вырвал Бранда из водоворота самоедства.

— Иди сюда.

Он похлопал ладонью по своей согнутой в колене ноге. Бесполезный, глупый жест. Он знал, что сын слышит. Чувствует. Но не пойдёт.

Лишь одно ушко дёрнулось, уловив звук. И снова замерло. Обиделся.

Бранд посмотрел на всё ещё влажные, сбившиеся в колтуны пряди шерсти на боках. Простудится. Мысль, банальная и от этого ещё более язвительная, кольнула его. Он не мог этого допустить. Встал, движения его были тяжёлыми, будто каждое сухожилие было натянуто до предела. Взял с кровати мягкое, тёплое полотенце, подошёл к углу.

Медвежонок заурчал. Низко, предупреждающе, когда тень отца упала на него. Бранд опустился на корточки, протянул руку с полотенцем. Нежно, как только мог, начал промакивать влажную шерсть на спине. Чтобы не пугать его еще сильнее.

Реакция была мгновенной. Карапуз рванулся, не разворачиваясь, ударил его задней лапой по запястью. Удар был слабым, но полным отчаянного нежелания. Потом развернулся, упираясь, и начал пихать его в грудь уже передними лапами, отталкивая, фыркая и шипя.

Уйди. Уйди. Не трогай.

И в этот миг Бранда накрыло с такой силой, что он едва не задохнулся. Волна собственной никчёмности. Он. Наследник. Медведей. Альфа, тот, кого боялись. Не мог успокоить своего собственного ребёнка.

У него не было её терпения, её тихой ласки, её инстинктивного понимания, что нужно этому маленькому существу.

Он отступил. Полотенце бессильно повисло в его руке.

— Свят, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Иди ко мне.

Никакой реакции. Только сжавшийся в ещё более тугой комок силуэт. И тишина, густая, как смоль, нарушаемая лишь его собственным тяжёлым дыханием и тихим, прерывистым сопением из угла.

Как она справлялась одна?

Мысль пронзила его, как нож. С ним, с его отравленным, жестоким присутствием, а потом — в полном одиночестве. Беременная, потом с новорождённым…

И ведь справлялась. Находила в себе силы. А он… он не мог даже шерсть высушить.

Ярость. На себя, на ситуацию, на весь мир — подкатила горячей волной. Но вместе с ней пришло и другое. Железное, неумолимое решение. Он не отступит. Не может.

Он бросил полотенце, сделал шаг вперёд и, не дав сыну среагировать, наклонился и подхватил его. Не грубо, но твёрдо. Медвежонок взвизгнул, забился, короткие коготки впились ему в предплечье, оставляя царапины. Бранд стиснул зубы, проигнорировав боль, и направился к кровати. Уложил маленькое, вырывающееся тело рядом с собой, а затем сам лёг, повернувшись к нему боком, создавая непроходимую стену из своего тела.

Медвежонок затих на секунду, ошеломлённый, потом снова попытался отползти. Бранд просто положил свою тяжёлую руку ему на загривок, не давя, просто обозначая присутствие.

Я здесь. Никуда не денешься.

И они замерли. Сын, отвернувшись к стене, тянул к себе изорванный комбинезон и тихо, жалобно втянул запах с ткани. Бранд лежал, уставившись в потолок, чувствуя, как каждое это похныкивание выжигает в его душе очередную чёрную дыру. Он не спал. Часы тянулись, сливаясь в одну долгую, мучительную ночь.

Где-то за стеной, в гостиной, маячил Юра. Бранд чувствовал его беспокойное, присутствие.

Наконец, когда дыхание рядом стало ровным и глубоким. Сын, вымотанный до предела, уснул. Бранд осторожно убрал руку и поднялся.

Юра сидел на диване в гостиной, спиной к комнате, уставившись в ночной город. В его позе не было ни расслабленности, ни готовности ко сну. Была каменная, вымученная скованность. Взгляд, который он бросил через плечо, когда Бранд вышел, был пустым и выжженным.

Мори молча опустился в кресло напротив, достал из смятой пачки сигарету, закурил. Дым горьким клубком заполнил пространство между ними.

— Дай мне, — тихо, без интонации, сказал Юра.

Бранд протянул пачку и зажигалку. Парень, не глядя, вытряхнул одну, зажёг. Его пальцы слегка дрожали. Они курили в тишине, которую резал только далёкий гул города и редкие звуки за окном.

— Ты ведь любишь её, да? — голос Бранда прозвучал низко, почти беззвучно, но в тишине квартиры слова упали, как камни.

Юра вздрогнул так, будто его ударили током. Сигарета едва не выпала из пальцев. Он медленно поднял голову, и в его глазах, мелькнула паника, а затем вызов.

— Как… как ты понял?

Бранд выдохнул дым тонкой струйкой. В полумраке его глаза, отражая тлеющий кончик сигареты, вспыхнули на мгновение алым блеском. Отголоском зверя, всё ещё стоящего настороже внутри.

— Вспомнил, — произнёс он мрачно. — После того, как очнулся у знахарки… куски стали складываться. Я всё вспомнил. И как мы не общались полгода после того, как я куралесить начал и отмудохал тебя до полусмерти за то, что в больницу притащил. А потом появилась Лиза… и ты прибился обратно. Словно ничего не было. И как ты смотрел на неё. И… как ты не увозил меня к ней, когда я, угашенный, рвался. Наоборот, уводил. Подальше.

Юра от каждого слова вздрагивал, будто получал пощёчину. Его лицо исказилось.

— Ну… люблю. И что с того? — он рявкнул, но в его рыке была не сила, а слабость загнанного зверя. Он ощетинился, смотря на Бранда с внезапной, отчаянной злостью.

— Это ты ей намекнул, к арбитрам идти? Настучать на меня?

Юра сжал зубы так, что послышался скрежет. Кивнул. Один раз. Резко. Молча.

Бранд затянулся. Дым заполнил лёгкие, горький и успокаивающий. Он изучал друга. Его напряжённую шею, сжатые кулаки, глаза, полные немой мольбы и ярости.

— Молодец, — наконец сказал Бранд, и в его голосе не было ни сарказма, ни злости. Была холодная, неприкрытая констатация. — Ты правильно сделал. Но запомни одно, Юр. Лиза — моя женщина. Моя. Истинная. И если я увижу хоть один твой взгляд в её сторону, который перейдёт грань, или любое телодвижение в её сторону… я вырву тебе хребет. Голыми руками. Понял?

Тишина сгустилась, стала вязкой, как кровь. Юра замер, потом его плечи затряслись от беззвучного, истерического смешка.

— Да ты же не любишь её! — выкрикнул он, и голос его сорвался. — Ты её калечишь, Бранд! Калечишь каждый день! Отдай её мне! Оставь себе наследника, я понимаю, кровь, клан… а я увезу её! Она ведь тебе не нужна! Не нужна, блять! А со мной она счастлива будет, пусть блять и не сразу! Но я…

Сигарета в пальцах Бранда догорела, прижигая кожу. Он даже не моргнул. Медленно, с какой-то хищной, неспешной грацией, он встал. Юра, будто на автомате, тоже поднялся с дивана. Они оказались нос к носу, почти равные по росту, но Бранд казался массивнее, темнее, наполненным тихой, смертоносной угрозой.

— Ты можешь уйти, — тихо произнёс Бранд. Каждое слово было отчеканено из льда. — Сейчас. Я отпущу тебя. Живым. Но женщину мою ты не получишь. Никогда.

Юра тяжело дышал, его глаза бешено бегали по лицу Бранда, ища слабину, ложь, что угодно. Не находил.

— Я… я останусь, — прошипел он наконец, отводя взгляд. Слова дались ему мучительно. — Не оставлю тебя с ней наедине. И если увижу, что ты снова навредишь ей… я найду способ. К арбитрам, к чёрту или богу, не важно. Но если ты обидишь… Я увезу её.

Бранд шагнул ещё ближе, сократив дистанцию до нуля. Его дыхание смешалось с дыханием друга.

— Юра, — его голос стал мягче, но от этого лишь страшнее. — Я не наврежу ей. Сейчас я себя контролирую. И я — это я. Моя истинная не нуждается ни в чьей защите, кроме моей. Понял? Твоя роль друг. Правая рука. Больше ничего. Ни-че-го.

Юра сжал кулаки так, что костяшки хрустнули. Он долго смотрел в сторону, в темноту за окном, будто ища там ответа. Потом плечи его обмякли, из него словно вынули стержень.

— Я понял, — выдохнул он, и в этих словах была окончательность, горькая, как полынь.

Бранд молча развернулся и ушёл в спальню. Дверь закрылась за ним беззвучно.

На постели, с его стороны, а не около стены лежал уже не медвежонок. Маленький, светловолосый ребёнок, спящий на боку, с пухлой щекой, прижатой к простыне. Для Бранда он был крошечным. А для хрупкой Лизы… он весил неподъемную ношу. Он обошел кровать и присел на корточки перед ней, так близко, что мог различать каждый волосок на детской головке.

И его пронзила мысль, ясная и жестокая. Он так похож на неё.

Форма пухлых губ, изгиб бровей, даже этот оттенок волос. Не его, а её жидкий мёд, только чуть темнее. Бранд закрыл глаза, и память, острая и безжалостная, выбросила перед ним кадры.

Каждую черту её лица, которую он когда-то изучал с холодным интересом, а потом со слепой яростью. Каждый изгиб её тела, знакомый до миллиметра. Запах её кожи под солнцем, после дождя, испуганный, возбуждённый. Вкус её губ. Мягкость её волос, в которые он впивался пальцами.

Всё было там. Каждая деталь. Он всё помнил. А тогда… тогда он нихуя не замечал. Не хотел замечать. Ослеплённый ядом, гордыней, гневом.

Он открыл глаза. В них не было ни ярости, ни боли. Была лишь стальная, беспощадная решимость. Он взял свой телефон. Ночь, день — какая разница? Для того, кто должен был вытащить клан из дерьма, время стиралось. А дел было больше, чем часов.

Первым в списке стояли сыновья старейшин. Будущее клана. Сильные оборотни. Которых его дражайшие родители под предлогом «учебы» и «безопасности» повысылали из города, ослабив лояльные Бранду семьи.

Благодаря стараниям папочки и мамочки. От одной мысли о них ярость вспыхивала в крови словно лава на сухих листьях.

Криста стояла во главе этого шапито. Его пальцы сами сжались, и в костяшках хрустнуло. Жаль, того подонка, что подсыпал ему дрянь, он не прикончил своими руками.

Он набрал номер. Ответили почти сразу.

— Мирон, доброй ночи. А точнее, уже утра. Завтра твой сын и все остальные отпрыски старейшин берут билеты на первый рейс и возвращаются в клан. Все.

На том конце провода повисла короткая, напряжённая пауза.

— Но… Альфа, госпожа Криста велела им сидеть там, пока ситуация не стабилизируется… — в голосе Мирона, старого медведя, прозвучало не столько неповиновение, сколько лукавство и едва сдерживаемая надежда. Надежда вернуть своих детей.

Бранд позволил себе ледяную, беззвучную усмешку.

— Ты правильно сказал, Мирон. Альфа тут я. И именно я отдаю приказы в клане. Криста имеет власть над чайным сервизом в подсобке. И то — только на словах. Услышал меня?

Голос в трубке дрогнул, в нём послышалась смесь страха и ликования.

— Д-да, Альфа! Сейчас же всех оповещу! Вы не представляете, как я… как мы все благодарны вам!

— Мирон, — Бранд перебил его, его голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Отправь людейв подмогу тому садовнику что шпионит в моем доме. За Кристой глаз да глаз. Чтобы ни одна мышь не проскочила. Понял?

— Будет сделано!

Бранд отключился. Дыхание старейшины выдало панику. Не думал же он в самом деле, что Бранд проныру не заметит? Старый наивный пень.

Он подошёл к окну, смотря на бездушные огни спящего города. Дражайшая мамаша. Она, наверняка, уже соскучилась по своему адекватному сынку. Будет счастлива увидеть его в нормальном состоянии. Очень скоро.

Он не успел сделать и шага назад, как телефон завибрировал в его руке с новой, настойчивой силой.

Мирон?

— Альфа! — голос в трубке был срывающимся, полным паники. — Криста исчезла! Мои люди всё облазили! Её нет ни в особняке! Как сквозь землю провалилась!

Холодная волна прошла по спине Бранда. Не страх. Предчувствие. Чёрное, как пыль.

И в этот миг дверь в спальню распахнулась. На пороге стоял Юра. Лицо его было пепельным, а глаза огромными и пустыми.

— Больница, — выдохнул он, и слова повисли в воздухе, как приговор. — Больница… где Лиза… горит.

В руке Бранда что-то хрустнуло. Он посмотрел вниз. Корпус телефна был смят, экран пронизан паутиной трещин, из-под которого сочились тонкие струйки дыма. Осколки пластика и стекла впились ему в ладонь, но он не чувствовал боли.

Только тихий, нарастающий рокот, идущий из самой глубины его существа. И алый огонь, что зажёгся в его глазах, поглотив всё. Боль, и сомнения, и остатки человечности.

Город за окном внезапно показался ему не просто бездушным. Он показался горящим.