17. Диссонанс

Я открыла глаза, словно проснулась от хорошего сна. Просто раз и все. Но порадоваться не успела ведь в комплекте с пробуждением пришла ломота в теле и пронзительный писк. Я даже немного удивлена такому пробуждению ведь мне делали операцию под наркозом, а я помнила как тяжело пережила его когда мне в детстве удаляли аппендицит.

Думала, что меня и в этот раз наизнанку вывернет. Но сейчас такого ощущения нет и даже почти не болел живот. Но кое-что все же беспокоило.

Горло пересохло, будто его натёрли наждачной бумагой, каждый глоток воздуха обжигал. Я попыталась сглотнуть. Ничего, только спазм. И холод. Мокрый, противный холод на животе, на спине, под бёдрами.

Я лежу в луже.

Страх, острый и инстинктивный, пронзил дремоту. Стало страшно, что швы разошлись и я не чувствовала под обезболивающим.

Я аккуратно приподняла руку и провела ей по одеялу. Слабость была сильной несмотря на приемлемое самочувствие. Под тонкой больничной тканью на моем животе лежало что-то жёсткое, холодное, резиновое.

Я сдвинула одеяло. На моем животе лежала резиновая грелка. Обычная, синяя, завёрнутая в полотенце. Но оно промокло насквозь, а сама грелка… Я нажала на неё. Она была полупустой. Внутри болтались остатки льда, а крышка открыта.

Вся вода, растаяв, вытекла. Образовалась ледяная лужа прямо подо мной. Мои пижамные штаны и рубашка промокли. И все прилипло к коже.

Я выдохнула глядя на эту халатность. Кто-то забыл закрыть крышку. Или нарочно? Нет, паранойя наверно. На фоне вечно дышащей в спину подставы я уже все воспринимаю в штыки. Скорее, просто ошибка уставшей ночной сиделки.

Но писк приборов не унимался. Он звучал тревожно, настойчиво. Не так, как по идее должно быть. Это ведь не те, что у меня в палате стояли. И тогда я уловила запах. Не антисептика, не болезни. Гарь. Едкая, сладковатая, неприятная. Что-то горит.

Адреналин, острый и горький, влился в жилы, на секунду перебивая действие обезболивающего. Я с тяжелым, хриплым стоном приподнялась на локтях. Мир поплыл, в глазах потемнело. Зря я обрадовалась что чувствую себя прекрасно. От боли прикусила нижнюю губу. Но эта боль прояснила сознание и если сравнивать, то после родов живот болел раз в сто сильнее.

Приложив ладонь к низу живота, будто пытаясь удержать что-то внутри, я медленно, очень медленно спустила ноги с кровати. Простой успокаивающий жест помог. Меня в больнице врач научила этому. Если соберусь еще раз рожать то в любом случае сама не смогу. только кесарево. А боль немного отходит если живот погладить. Пол под ногами был ледяным. Вздохнула, глубоко, превозмогая спазм, и осмотрелась.

Палата только моя. Я тут одна. Вторая кровать пуста. Окно. Дверь в коридор приоткрыта. И сквозь щель мигала то красная, то зеленая лампочка и сочился запах. Дым. Коридор затянут дымом.

Сердце ёкнуло, замерло, потом забилось с новой, бешеной силой. Начало доходить осознание. Я подошла к двери, шатаясь, держась за стену. Выглянула. Длинный коридор больницы был не сильно затянут но запах был ярким. Мигал аварийный свет, бросая на стены пульсирующие, зловещие тени. Ни души. Ни криков, ни шагов. Только тот противный писк из моей палаты да далёкий, приглушённый гул. То ли пожар, то ли кровь в ушах.

Эвакуация.

Они всех вывели. А меня? Почему меня забыли?

Я сделала несколько шагов в коридор, заглянула в ближайшие палаты. Пусто. Кровати растрёпаны, кое-где валяются вещи. Но людей нет. Вернулась к себе. Моя кровать стояла в глубине, отгороженная от входа высокой, передвижной ширмой. Её, видимо, просто не заметили в суматохе. Или не стали искать.

Горечь подкатила к горлу, смешавшись со страхом.

Как же так… — прошептала я беззвучно. Я осталась одна. В горящем здании.

Инстинкт самосохранения, острый и безжалостный, заглушил панику. Нужно выходить. Я подошла к окну, откинула занавеску. Внизу, на асфальте, клубилась суматоха. Мигающие красные и синие огни пожарных машин, «скорая», толпа людей в халатах и пижамах, закутанные в одеяла. Огненное зарево билось в стёклах где-то сбоку, освещая ночь зловещим оранжевым светом.

И ещё… чёрные машины. Много. Большие, дорогие, с тонированными стёклами. Они подъезжали к главному входу, блокируя проезд, из них вышли люди. Мужчины в тёмной, форменной одежде. Их движения были быстрыми, скоординированными, как у военных. Я нахмурилась. Что они здесь делают?

В этот момент сзади, из глубины коридора, донёсся грохот. Будто дверь с размаха ударилась в стену. Потом быстрый, тяжёлый топот нескольких пар ног.

Мне стало плохо. Не от дыма, а от внезапного, животного предчувствия. Опасность. Здесь, сейчас. Не логично и глупо, но чувствовала опасность от тех кто ходит по коридору хоть и не видела их.

Отшатнулась от окна, двигаясь уже не так медленно. Боль отступила перед адреналином. Быстрыми, крадущимися шагами, стараясь не шуметь, я прошла в крошечную уборную. Закрыла дверь, не включая свет. Тьма была абсолютной, густой, пахнущей сыростью и хлоркой. Я прислонилась к холодной кафельной стене, давая глазам привыкнуть.

Постепенно стали проступать очертания. Унитаз, раковина. И в углу стоял высокий, узкий металлический шкаф для уборочного инвентаря. Но он стоял как-то странно, не вплотную к стене. За ним был выступ похожий на дверь. Я прислушалась. Из-за двери доносился только нарастающий гул пожара и далёкие крики с улицы. Топот в коридоре стих.

Я подкралась к шкафу. Он был лёгким, пустым. Я упёрлась плечом и осторожно, но он был таким легким что спокойно можно отодвинуть рукой, а за ним оказалась дверь.

Старая, обшарпанная, с простой круглой ручкой. Служебный выход или балкончик не важно. Главное выйти отсюда.

Я взялась за ручку. Она провернулась с громким, ржавым скрипом, который в тишине этого крошечного помещения прозвучал как выстрел. Я замерла от страха быть пойманной коленки затряслись. Но снаружи только завыли сирены ближе.

Дёрнула на себя. Дверь открылась, и на меня обрушилась волна звуков. Настоящий ад. Рёв огня где-то совсем рядом, лязг металла, крики пожарных через рупоры, звук бьющегося стекла.

Я оказалась на узком, открытом балкончике. Он соединял палаты в этом крыле. Сейчас ими не пользовались наверно, он был такой заснеженый и пыльный и я примостила ноги на узком порожке поджимая пальцы. Воздух здесь был чистым, холодным и только ветер гонял запах гари.

Я огляделась. Горело именно моё крыло. Пристройка, соединённая с основным корпусом длинными переходами. Огонь пожирал их, отрезая путь к основному выходу. Сердце упало. Но потом взгляд упал вниз.

И я увидела его.

Чёрная машина на которой он меня с сыном с роддома забрал. Она резко затормозила прямо у входа. Дверь распахнулась, и он вылетел наружу.

Бранд.

Как будто его вытолкнула сама ярость. Он был тёмном пальто, наброшенном на плечи поверх одежды. Мрачный. Злой. За ним из других машин вышли люди. Крепкие мужчины. Высокие. Они рванули к зданию, не дожидаясь команд.

А у входа, в стороне от пожарных, кучковалась группа в белых халатах. Врачи? Администрация? Увидев Бранда, они не бросились навстречу, не стали что-то объяснять. Они… засуетились. Начали расходиться, отступать в тень, словно тараканы, на которых внезапно направили свет.

Бранд метнулся к ним. Длинными, размашистыми шагами. Он врезался в самую гущу, его рука молнией выстрелила вперёд, впилась в халат одного из мужчин и рванула на себя.

С расстояния в четыре этажа я не слышала слов, но видела, как тело врача затряслось, как он забился, пытаясь вырваться. Лицо Бранда, освещённое мигающими огнями, было искажено нечеловеческой яростью. Он что-то кричал, тыча пальцем в сторону горящего крыла.

Тяжёлые шаги раздались в палате. Кто-то вошёл. Моё чутьё, уже напряжённое до предела, взвыло благим матом.

Не издавай звука.

В этот момент где-то прямо за стеной раздался грохот. Шкаф, должно быть, упал.

Я инстинктивно отпрыгнула от двери по снегу который иголками облизнул мои голые ступни. Прижавшись к двери соседней палаты я отчаянно начала думать о том, что нужно как-то туда попасть. Единственная проблема была в том, что её наверняка тоже загородили изнутри. Но это был шанс. Если огонь не дойдёт сюда, я могла продержаться тут, пока меня не снимут пожарные лестницей.

Мысли метались. Как предупредить его? Он же не знает, что я тут, на балконе. Он рвётся в горящее здание.

Я задержала дыхание. Взгляд упал на простыню, в которую я куталась. Тонкая, больничная. Я стянула её с себя, скомкала, крепко зажала уголки, скручивая в плотный, тугой шар. Получился не идеальный, но достаточно тяжёлый комок. Если кинуть…

Я больше не думала. Схватив комок простыни, я высунулась с балкона, прицелилась в то место, где он стоял и швырнула что есть сил. Не долетел. Комок шлёпнулся на асфальт метрах в пяти от него. Но движение, белое пятно, падающее с высоты. Это заметили.

Несколько голов внизу дёрнулись вверх. И он. Бранд. Оттолкнув от себя врача резко поднял голову. Его взгляд, из той бездны, в которой он только что находился, метнулся вверх, пронзил дымную пелену и нашёл меня. Нашёл.

Мы смотрели друг на друга. Секунду. Две. Вечность. В его глазах что-то сменилось. Ярость не ушла, но её вытеснило что-то другое. Острое, дикое, всепоглощающее. Он метнулся. Он рванул к входу в больницу, исчезнув в дыму и алом свете прожекторов.

У меня в голове застучало: Где Свят? Если Бранд здесь, кто с ребёнком? Юра? А если нет? А если она… его мать… что-то подстроила? От этих мыслей руки затряслись так, что я едва удержалась за перила.

За стеной моей палаты стало тихо. Слишком тихо. Взялась за ручку. Я смогу упереться, не пустить того, кто там может быть. Почему-то это действие казалось сейчас самым важным в мире. У меня не было оружия. Не было сил и я не смогу себя защитить сама.

И я понимала, что я всё ещё под действием обезболивающего. Мир начал немного плыть от холода. Но боль… боль в животе была терпимой. Я посмотрела на свою белую рубашку, на штаны. Никаких кровавых разводов. Значит пока все хорошо.

И тут я услышала.

Услышала, как в моей палате хлопнула дверь. Женский голос, истеричный, пронзительный.

Не трогай меня! Как ты меня нашёл! Ты не понимаешь, что ты творишь со своей жизнью! Отпусти!

Его мать. Голос Кристы Мори. Ледяной ужас сковал меня. Значит, это она. Она здесь.

В ответ лишь напряженная тишина. Густая, давящая. Потом голос Бранда, низкий, без единой эмоции, режущий, как сталь по льду.

Заберите эту суку. И закройте. Дома. В подвале. И охранять до моего приезда. Еду и воду не давать.

Дверь распахнулась с такой силой, что ручка вырвалась из моих пальцев. На пороге, залитый аварийным светом и тенями, стоял Мори.

И прежде чем я успела вскрикнуть, отпрянуть, его руки обхватили меня. Не схватили. Не сдавили. Обхватили. Крепко, мощно, но с такой странной, почти болезненной осторожностью, будто боялись раздавить.

Он втянул меня внутрь, в маленькое тёмное помещение, прижал к своей груди. Я инстинктивно уткнулась лицом в ткань его пальто, впиваясь пальцами в его плечо. И почувствовала. Не напряжение стали, а дрожь. Лёгкую, почти неосязаемую, но безусловную. Дрожь, которая шла из самой глубины этого непоколебимого тела.

Голос над моим ухом прозвучал не так, как я его когда-либо слышала. Он был низким, хриплым от дыма, но в нём не было ни привычной насмешки, ни ледяного приказа. В нём была… усталость. И что-то невыносимо близкое к облегчению.

— С тобой всё в порядке, — прошептал он, и его губы коснулись моих волос. — Тебя нельзя на секунду оставить одну. Ты везде найдёшь приключения на свою маленькую, красивую задницу.

Я застыла в его объятиях, впав в полный, абсолютный шок. Это был его голос. Его руки. Его запах. Но интонация… эти слова… Они не принадлежали Бранду Мори, которого я знала. Это был слом, ещё один, в и без того разбитой реальности. Он ломал меня снова. Но на этот раз не силой. Этим шёпотом. Этой дрожью. Этой нелепой, чудовищной нежностью, в которой я сгорала заживо, не понимая, где верх, а где низ, где правда, а где очередная жестокая игра.