18. Дом

Он нёс меня на руках, прижимая к груди с такой силой, что я чувствовала каждый удар его сердца. Не ровный, спокойный ритм, а тяжёлую, бешеную дробь, будто внутри его грудной клетки билась пойманная хищная птица, рвущаяся на волю. Эта дробь отдавалась в моих собственных рёбрах, смешиваясь с учащённым пульсом, создавая тревожную, общую симфонию паники.

Я не сопротивлялась. Силы, и без того подточенные операцией и адреналином, окончательно покинули меня. Как кукла в его руках, позволившая унести себя от пламени.

Мы вышли на холодный ночной воздух, и он направился к чёрной машине, но был остановлен голосом.

— Господин Мори! Она же после операции! Вы не можете её просто забрать!

Бранд замер. Медленно, с той ледяной, хищной плавностью, которая была страшнее любой его реакции, он повернулся. Перед ним стоял тот самый мужчина в белом халате, испачканном сажей. Тот, кого Мори хватал за грудки пытаясь выяснить где я.

При свете мигающих огней лицо врача было не просто бледным. Оно было цвета пепла, а вокруг глаз чернели глубокие тени животного страха. Он боялся. Боялся так, что, казалось, вот-вот рассыплется.

— Если бы я не приехал, — голос Бранда был низким, почти задумчивым, но каждое слово падало, как отточенный камень, — ты бы со своим блядским персоналом сжёг мою истинную заживо. Тебя не волновало, что с ней случится, пока я не ворвался в эту клиннику и не вынес её. А теперь ты внезапно озаботился её здоровьем?

Пока он говорил, я чувствовала, как воздух вокруг нас меняется. Не просто от жара пожара. Он сгущался, становился тяжёлым, электрическим. От Бранда исходила волна такой концентрированной, холодной ярости, что мне дышать стало труднее. А что уж говорить о том несчастном, на которого был направлен весь этот нечеловеческий гнев. Врач съёжился, его плечи поднялись к ушам, будто он пытался спрятать голову в панцирь, которого у него не было.

— Господин Мори, прошу вас, контролируйте себя! Вы находитесь на территории больницы, и эта девушка наш пациент! Ей нельзя находиться вне стационара, ей нужен уход, наблюдение!

— А какой больницы идёт речь? — Бранд наклонил голову, и в его глазах, отражающих пламя, вспыхнуло что-то невыносимо жестокое. — Не той ли, что сейчас превращается в пепел? И могла превратиться вместе с моей женщиной внутри. Ты, видимо, чего-то не догоняешь, мудила. От этой больницы завтра не останется нихуя. А все, кто причастен к тому, что мою истинную забыли вывести… — он сделал крошечную паузу, дав каждому слову впитаться, как яду, — …вы блядь больше никогда в жизни работать не будете. Ни по этой, ни по какой другой специальности.

Я видела, как у того мужчины буквально подкосились ноги. Он схватился за грудь, его губы посинели. Он начал кричать о том, что я виновата сама, что всех поднимали сиреной и я тоже должна была выйти.

Этот человек пытался спасти свою шкуру, апеллируя к правилам, к протоколам, в то время как я, его пациентка, только что очнулась одна в горящем здании. Ирония была горькой, как полынь.

Бранд уже разворачивался, чтобы идти дальше, но врач, движимый, видимо, последним отчаянием, сделал шаг вперёд и схватил его за плечо.

Это была ошибка. Роковая.

В следующий миг мужчина уже не стоял. Он был завален на мокрый асфальт двумя тёмными фигурами, вынырнувшими из тени, как призраки. Они прижали его, не грубо, но неумолимо. Врач закричал, тонко, по-женски, и забился, создавая жалкую, нелепую сцену на фоне большого пожара.

Бранд лишь закатил глаза, выражение глубочайшего раздражения на мгновение исказило его черты.

— Оставьте этот мусор, — бросил он через плечо, не останавливаясь. — Мы едем домой.

Он сел в машину, усадив меня к себе на колени, как ребёнка, не выпуская из объятий. Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир. Рёв огня, крики, сирены. В салоне воцарилась глухая, давящая тишина, нарушаемая лишь нашим дыханием. Я сидела, закутанная в колючее одеяло, прижатая к его груди, и молчала. Потому что нечего было сказать. Потому что слов не было вообще. Только пустота и странная, онемевшая ясность.

Машина тронулась. Я подняла глаза, выхватывая в полутьме его профиль: плотно сжатые челюсти, резкую линию скулы, прищуренные глаза, следящие за мелькающими за окном огнями. Он был похож на статую ярости, высеченную из самого мрака.

— Мы едем к тебе в особняк? — голос мой прозвучал хрипло, чужим. — С кем ты оставил Свята?

Он медленно опустил на меня взгляд. Не сразу. Сначала он просто смотрел, будто переводил фокус с внешних врагов на внутреннюю, ещё не решённую проблему — на меня.

Его глаза, тёмные в тени, были нечитаемы. В них не было ни злости, ни той странной нежности с балкона. Была лишь усталая, беспощадная сосредоточенность.

— Наш сын сейчас с Юрой, его матерью и охраной, разумеется, — наконец ответил он. — И нет. Мы едем не в особняк. Мы едем в мою городскую квартиру.

От этих слов я вздрогнула, как от удара током. В его городскую квартиру. Место, куда меня никогда не приглашали. О котором он когда-то с презрением отозвался, сказав, что не будет приводить туда всяких девок. Теперь я была не «всякой девкой». Я была… кем? Матерью его наследника, а не просто уличной девкой. Вот только этот статус ровным счетом ничего не менял, кроме того, что я теперь привязана к Бранду Мори стальными цепями.

Оставшийся путь мы проделали в молчании. Я по-прежнему сидела у него на коленях, укутанная, он придерживал меня за талию одной рукой, и это прикосновение, такое простое и такое властное, жгло кожу даже через слои ткани.

— Как ты себя чувствуешь? — его вопрос, заданный тихо, прозвучал неожиданно, нарушая гнетущую тишину. Он перевёл взгляд с ночного города на меня. — Тебе, наверное, сидеть больно.

Я моргнула, пытаясь сообразить.

— Нормально… Сидеть нет. Но живот немного болит.

— Живот? — он нахмурился, и в его глазах промелькнуло неподдельное, быстрое замешательство. — А почему живот?

Я уставилась на него, пытаясь понять, не издевается ли он. Но нет, в его вопросе было искреннее непонимание.

— Ну… мне же там зашивали шов от кесарева заново, — неуверенно произнесла я. Разве врач не говорила ему? Разве он не знал?

— Я думал, тебя зашивали… в другом месте, — проговорил он медленно, и было видно, как в его голове с грохотом перестраивается картина реальности.

Теперь я поняла. Он не видел, как меня осматривали. У него в голове была какая-то своя, версия моих родов.

— Нет, — тихо сказала я. — Я же не смогла родить… как рожают. Свята вытащили через кесарево. Тогда.

Он продолжал смотреть на меня, сверля взглядом, будто пытаясь прочитать на мне невидимый диагноз, историю той боли, в которой он не участвовал и о которой, кажется, даже не задумывался. Потом, без слов, он просто крепче прижал меня к себе, опустив подбородок мне на макушку.

— Ну да… — прошептал он так тихо, что я скорее почувствовала вибрацию в его груди, чем услышала. — Ты там… очень маленькая.

От этих нелепых, вырвавшихся слов жар хлынул мне в щёки. Это не был комплимент. Это была констатация факта, вдруг обретшая какую-то невыносимую, интимную весомость.

Квартира оказалась на самом верхнем этаже башни из стекла и бетона в самом сердце города. Дорогой район. Конечно. Где же ещё жить наследнику, а теперь и главе клана?

Лифт был бесшумным, зеркальным, холодным. Он отражал нас обоих. Меня как ребенка укутанную в одеяло на его руках.

Когда дверь в квартиру открылась, меня тут же встретил звук. Не плач. Недовольный, требовательный писк. И следом з ним низкий, усталый женский голос, пытающийся его успокоить.

Ну-ну, маленький, скоро мама будет, скоро…

Сердце сжалось в комок. Свят.

Я попыталась пошевелиться, попросить его отпустить меня, но Бранд был быстрее. Он занёс меня в просторную, тёмную спальню и уложил на кровать.

— Лежи, — сказал он коротко, и в его голосе не было места для обсуждения. — Я его принесу.

Он вышел, и я осталась одна, прислушиваясь к доносящимся из гостиной звукам. Писк становился громче, нетерпеливее. Потом шаги. Он вернулся. На его руках, прижатый к широкой груди, был Свят. В бежевой, мягкой на вид кофточке и тёплых ползунках. Светловолосый, пухлощёкий малыш.

Увидев меня, Свят замер на секунду, его широкие, изумрудные глаза уставились на меня, будто не веря. Потом его личико сморщилось, губы задрожали, и он с силой потянулся ко мне, выгибаясь всем телом, вырываясь из отцовских рук с тихим, обиженным вскриком.

Бранд, не говоря ни слова, переложил его на кровать рядом со мной. Он не ушёл. Он опустился на край матраса, слегка отяжелив его, и просто наблюдал. Его присутствие было физическим, плотным, как стена.

Я, забыв про боль, про слабость, повернулась на бок и обняла сына. Он тут же впился в меня, его маленькие, цепкие ручки впились в пижаму, а лицо уткнулось в мою шею. Он дрожал, издавая тихие, прерывистые всхлипы. Не плач, а звуки глубокой, детской обиды и тоски.

— Ты хочешь есть? — тихо спросил Бранд, и его голос, обычно такой твёрдый, прозвучал неуверенно.

Я отрицательно качнула головой, не в силах говорить, прижимая к себе тёплый, живой комочек, который пах детским кремом, чистотой и… и немного им. Брандом. Он аккуратно, стараясь не задеть нас, вытащил из-под меня грязное больничное одеяло, сморщился от вида намокших, пропахших гарью краёв и скинул его на пол, отпихнув ногой в сторону.

В дверь комнаты, тихо постучав костяшками пальцев, заглянула женщина. Лет пятидесяти, коренастая, с короткой, практичной седой стрижкой. Круглые карие глаза смотрели тепло и устало. На ней были мягкие домашние брюки и просторная кофта.

— А, вот и мама приехала к малышу, — сказала она, и её голос был низким, грудным. Она улыбнулась мне, и в этой улыбке не было ни лести, ни презрения. Была простая, профессиональная доброжелательность.

Я попыталась приподняться на локте, чтобы лучше видеть её, но рука Бранда легла мне на ногу не давя, просто положив сверху. Бесспорный, безмолвный приказ: лежи.

— Как он себя вёл? — тихо спросила я, глядя на женщину.

Та закатила глаза, но добродушно.

— Да как все дети, оторванные от маминой груди, — вздохнула она. — Нервничал, конечно. Плакал не сильно, скорее… горько вздыхал и искал. Наши детки пока маленькие, всегда очень тяжело переносят разлуку с родителями. Неважно, с матерью или отцом. Им нужен максимум внимания, физического контакта. Без этого… — она покачала головой, — несчастная мордочка и обиженное сопение обеспечены. Я уже двоих таких вырастила. Вон, Юра, — она кивнула куда-то за дверь, — до пяти лет от меня на шаг не отходил. Я чувствовала себя обезьяной, которая таскает на себе ребёнка, а он к тому моменту уже за двадцать кило весил.

Я невольно рассмеялась, и тут же почувствовала, как Свят на моём плече затих, прислушиваясь к вибрации в моей груди. Я аккуратно провела рукой по его спинке. Он лишь сладко причмокнул губами во сне и сжал в крохотном кулачке край моей больничной рубашки.

— Я бы… попила воды, — сказала я, и поняла, что это правда.

Женщина кивнула и вышла. Бранд же, услышав мою просьбу, тоже поднялся и молча проследовал за ней.

Вода, впрочем, не понадобилась. Или я её не дождалась. Тяжесть век, которую я отчаянно гнала прочь всё это время, обрушилась на меня всей своей силой. Тёплое, живое тело сына на груди, тишина странной, но безопасной комнаты, окончательный упадок сил… Всё это смешалось и потянуло меня в тёмную, бездонную пучину. Я не боролась. Я позволила себе упасть. В последний миг перед тем, как сознание отключилось, я почувствовала от подушки запах Бранда. Терпкий, тёмный, неотступный.

Сон был без сновидений. Это было небытие. И это было блаженством.

Утро пришло мягко, без резких звуков. Я открыла глаза от тихого, настойчивого бульканья. Рядом со мной, уткнувшись влажным носиком мне в щеку, лежал Свят. Он не спал. Его шкруглые глаза, доставшиеся от отца, но наполненные совершенно иным светом, были широко открыты и смотрели на меня с таким серьёзным, таким осмысленным выражением, что у меня перехватило дыхание.

Он что-то говорил. Из его пухлых губок вылетали тихие, певучие звуки. Он булькал, щёлкал язычком, и весь его вид был полон нетерпеливой, детской надежды. Он смотрел прямо мне в глаза, будто вкладывая в этот лепет целую историю, целую просьбу, и ждал, что я пойму. Его маленькая рука лежала на моей щеке, тёплая и влажная от слюнок. Ну, мам, ты же понимаешь? Ты же меня слышишь?

Но я не понимала. Он был слишком мал. Слишком далёк от слов. И эта внезапная, мучительная осознанность в его взгляде, это желание коммуникации, которое я была не в силах удовлетворить, сжало мне сердце тисками нежности и грусти.

И лишь тогда, оторвав взгляд от сына, я осознала другой факт. Постель за моей спиной была тёплой. Не просто сохранившей остаточное тепло тела. Она была согретой. И подушка рядом с моей головой — смята. Я проспала всю ночь, ни разу не проснувшись. И Свят, судя по его бодрому состоянию, тоже спал спокойно. И… тот, кто лежал рядом, не разбудил нас. Не ворочался, не вставал. Просто лежал, создавая стену тепла за моей спиной.

От этой мысли стало одновременно жарко и не по себе. Я выспалась. По-настоящему. Впервые с тех пор, как Свят родился. Тело, хотя и ноющее, чувствовало непривычную лёгкость, ясность в голове. Только низ живота, теперь уже без притупляющего действия обезболивающего, ныл глухой, назойливой болью.

Дверь в спальню открылась без стука. Вошёл Бранд. Он был уже одет — в простые чёрные брюки и тёмную футболку, обтягивающую мощный торс. Волосы были влажными, будто он только что вышел из душа. Его взгляд скользнул по мне, по сыну, и что-то в его глазах, обычно таких нечитаемых, смягчилось на долю секунды. Но тут же за ним в комнату, почти на цыпочках, вошёл ещё один человек.

Врач. старенький мужчина, в безупречно белом халате, с острым, умным лицом и сумкой в руке. Лицо было серьёзным, профессионально-нейтральным, но в глазах читалась лёгкая озабоченность. Я не ожидала видеть врача здесь, в квартире Бранда.

— Доброе утро, Лиза, — сказал врач, стараясь звучать как можно мягче. — Меня зовут Марк Семёнович. Меня попросили провести осмотр.

Бранд молча стоял у изголовья кровати, скрестив руки на груди. Его присутствие заполняло комнату, делая её меньше.

— Доктору нужно осмотреть шов, — тихо сказал Бранд. Не приказ. Констатация.

Я кивнула, чувствуя необъяснимую робость. Свят, увидев незнакомца, притих, уткнувшись лицом мне в плечо, но продолжал наблюдать одним глазком.

Я медленно, осторожно приподняла край своей пижамной рубашки. Живот ниже пупка был заклеен одним большим, прямоугольным пластырем, под которым угадывался рельеф длинного шва.

Марк Семёнович нахмурился, увидев его. Он надел перчатки.

— Сейчас я его аккуратно сниму, может быть, немного неприятно, — предупредил он, но его взгляд на секунду метнулся к Бранду.

Тот не двигался. Не говорил. Но воздух вокруг него, казалось, загустел. Он просто смотрел на руки врача, и его взгляд был тяжёлым, как свинец.

Доктор начал отклеивать пластырь с одного края. Процесс был действительно неприятным. Липкая лента отрывалась от чувствительной кожи, вызывая лёгкое жжение и холодок. Я невольно поморщилась, вцепившись пальцами в простыню.

И в этот момент я уловила взгляд Бранда. Он был прикован не к моему лицу, а к тому месту, куда смотрел врач. И с каждой моей новой, сдержанной гримасой дискомфорта, лицо Бранда становилось всё мрачнее, а глаза начинали светиться, опасным алым светом сменившим зелень. Челюсти были сжаты так, что на скулах выступили бугры.

Врач, чувствуя на себе этот взор, начал заметно нервничать. Его пальцы стали менее уверенными. Он бледнел с каждой секундой, и, когда пластырь наконец отошёл, обнажив длинную, аккуратную, красную линию шва, его руки дрогнули.

— Господин Мори, — врач обернулся к Бранду, и голос его дрогнул, выдавая страх. — Если вы будете так… реагировать, у меня руки скоро начнут трястись. Папочка, держите себя в руках, пожалуйста.

Это обращение «папочка», прозвучавшее так нелепо и в то же время так точно в этой напряжённой обстановке, заставило меня вздрогнуть. Свят, почувствовав мое напряжение, завозился .

— Ему надо дать воды, —сказала я, отвлекаясь.

Бранд, не сводя взгляда с врача, резко кивнул. Он подошёл, и его движение было настолько быстрым и решительным, что врач инстинктивно отпрянул. Но Бранд лишь наклонился и взял Свята с кровати. Малыш, оказавшись на могучих отцовских руках, тут же начал молотить его ладошкой по запястью, пытаясь развернуться ко мне, недовольно порыкивая.

— Вредный какой, — глухо бросил Бранд посмотрев на нашего сына и вышел из комнаты.

Когда дверь закрылась, Марк Семёнович выдохнул так глубоко, что его плечи опустились. Он быстро, уже без тени прежней нервозности, закончил осмотр. Его пальцы стали уверенными, движения — точными.

— Шов чистый, признаков воспаления или расхождения нет, — констатировал он, аккуратно нанося новую, тонкую плёнку-повязку. — Но есть отёчность. Не критическая, но… Вы чувствуете боль? Тянущие ощущения? Спазмы?

Я отвечала на его вопросы, описывая свои ощущения. Врач слушал внимательно, но его лицо оставалось хмурым, озабоченным. Он задал несколько уточняющих вопросов о том, как проходило заживление в первый раз, сразу после родов.

— Доктор, — не выдержала я, когда он замолчал, изучая свои записи. — Что-то не так? Скажите прямо.

Он поднял на меня взгляд, и в его глазах я увидела не панику, а профессиональную досаду и беспокойство.

— С этим нужно разбираться глубже, Лиза. Мне нужно созвониться с коллегой, который вёл вашу беременность, посмотреть полную историю. Пока я могу сказать, что ситуация требует внимания. Вы пара оборотня и у вас должна быть повышенная регенерация, — добавил он, видя, как бледнею я. Он кивнул мне, собрал свои инструменты. — Отдыхайте. Никаких нагрузок. Абсолютно.

Он вышел, оставив меня в тишине, которую теперь разъедал червь тревоги. Что значит «требует внимания»? Что не так? Почему шов не заживает, как должен? В голове пронеслись страшные картины одна хуже другой…

Бранд вернулся без Свята. Через полчаса. Он нёс большой деревянный поднос, на котором стояла тарелка с лёгким куриным супом, кусок белого хлеба, стакан воды и чашка с чем-то тёплым, пахнущим травами.

Его лицо было хмурым, мрачным, как перед грозой. Он поставил поднос на прикроватный столик, помог мне приподняться, подоткнув подушки. Я начала есть только сейчас осознавая как сильно проголодалась.

Пока я ела, он принес Свята, которого, видимо, оставил с няней, и прижал к своей груди. Малыш, уже был сыт и переодет. Он вёл себя спокойно, разглядывая отца серьёзным взглядом, иногда тыча пальчиком в его напряжённую челюсть.

Тишина между нами была густой, неловкой. Мы не говорили. О его матери. О побеге. О волке. Эта стена невысказанного стояла между нами, и я боялась её разрушить. Боялась вызвать ту ярость, что кипела в нём под поверхностью. Но тревога о своём здоровье пересилила.

— Бранд, — тихо начала я, когда он взял у меня пустую тарелку. — Почему врач не вернулся? Что он тебе сказал такого, что ты ходишь мрачнее тучи?

Он замер, держа в руке чашку с травяным чаем. Потом медленно поставил её на поднос и поднял на меня глаза. В них не было ярости. Была усталость. И та же самая, леденящая душу озабоченность.

— Шов, — произнёс он отчётливо, но так тихо, что я едва расслышала. — Он изначально не зажил как следует. И сейчас… не заживёт.

Мои руки, лежавшие на одеяле, задрожали.

— Как… не заживёт? — прошептала я. — Но я же чувствовала себя лучше. Я…

— Тебе нужно поставить метку, Лиза, — перебил он, и его голос прозвучал жестко, без колебаний.

Я нахмурилась, не понимая.

— Я… тебе должна поставить метку?

Он покачал головой, и его взгляд стал пронзительным, впивающимся.

— Нет. Это я должен поставить метку. Тебе.

В комнате повисла напряжённая, звенящая тишина. Свят на его руках затих, будто почувствовав смену атмосферы. Воздух стал густым, тяжёлым для дыхания. В голове у меня пронеслись обрывки из постов на сайте матерей оборотней. Метка. Символ абсолютной принадлежности. И единственное, что я знала точно, выжженное в сознании страхом и чужими шёпотами: метка ставится только во время секса.

Холодный ужас, острый и тошнотворный, поднялся от самого основания позвоночника. Он смотрел на мой живот, на шов, который не заживал. И говорил о метке. Моё тело похолодело, пальцы впились в одеяло.

— Нет, — вырвалось у меня, голос сорвался на хрип. — Я… я не могу. Ты же видишь, в каком я состоянии. Шов… Бранд, нет.

Он не двинулся. Не нахмурился сильнее. Его лицо оставалось каменной маской, но в глубине глаз, в этих бездонных зелёных глубинах, бушевала буря. Не похоти. Не простого желания. Что-то более сложное, тёмное и неумолимое.

— Сегодня вечером я приду за тобой.

Он вышел из комнаты оставляя меня трясущимися от страха руками.

Сегодня вечером.