Глава 2

Воздух вокруг словно мерцал и вибрировал, а всё тело было тяжёлым и непослушным, будто набитым ватой. Руки дрожали, но я не отрывала от них взгляда. Эти пальцы — тонкие, бледные, с аккуратными ногтями, которых точно не могло быть у меня.

На мизинце левой кисти тускло поблёскивало серебряное колечко с нарядным, ярким синим камешком. Мои руки, руки Розы Капитоновны, были другими: крепкими, с короткими пальцами, вечно в царапинах от сена, тёплыми и живыми. А эти… эти были как у фарфоровой куклы.

Я потянула одну из этих незнакомых рук к лицу, к волосам. Пальцы наткнулись на что-то густое, тяжёлое и холодное — косу. Толстую, словно канат. Мои собственные волосы, заправленные под рабочий платок, были редковаты, с проседью. А здесь… я запуталась в этой косе, потянула, и на ладонь высыпалось несколько волос — похожих по оттенку на первый духмяный мёд. Я всегда лишь мечтала о таком цвете.

— О, глянь-ка, очнулась наша подарочек, — усмехнулся один из конвоиров, бородатый детина с лицом, покрытым шрамами, словно старый дуб корой. — Уж думали, до пункта назначения доедем с тишиной.

— А лучше бы и доехали, — проворчал второй, помоложе, но не менее угрюмый. — Живая — больше мороки.

Их слова долетали до меня сквозь густой туман в голове. «Подарочек». «Варварам». «Дань». От этих слов пахнуло ледяным ветром с севера, — незнакомым и беспощадным. Но ужас был уже не острым, как укол, а тупым, всепроникающим, как этот холод, пробивающий сквозь тонкое розовое платье с вышитыми серебряными нитями узорами. Мой наряд был невероятно красивым и абсолютно бесполезным. В нём даже на молокоприёмный пункт в октябре выходить было бы самоубийством.

«Внучка Семёныча… лес… темнота…», — крутилось в мозгу обрывками. А потом — провал. И этот новый мир, новый лес, новое тело.

Я медленно, с невероятным усилием, перевела взгляд со своих рук на ноги. На грациозных ступнях красовались не грубые сапоги, а тонкие кожаные туфельки, уже промокшие насквозь, с какими-то нелепыми, но нарядными жемчужинами на носках. Безумие.

— Эй, красавица, — окликнул меня бородач, подходя ближе к повозке. Его дыхание клубилось в морозном воздухе. — Не ори, не дёргайся. Доедем до лагеря северян, сдадим тебя с рук на руки и — свободны. А ты там как-нибудь… устраивайся. Может, их вожакам понравишься. Сожалеть не будешь.

Незнакомец говорил это беззлобно, даже с какой-то грубой жалостью, как беседуют о скотине, которую ведут на убой. И в этой обыденности было самое страшное.

Молодой конвоир что-то проворчал про то, что пора бы и привал делать, и кобыла устала. Бородач кивнул, и повозка со скрипом остановилась на небольшой поляне.

Мужчины занялись лошадью, развели жаркий игривый костёр, достали из мешков какую-то жёсткую лепёшку и стали жевать. Меня сопровождающие не привязывали. Видимо, считали, что далеко не убегу. И они были правы. Я попыталась пошевелить ногами, чтобы сползти с повозки, но конечности почти не слушались, онемев от холода.

Я сидела, уставившись на языки пламени, и внутри медленно, будто тяжёлый маслозаготовительный сепаратор, начинала работать мысль. Паника — это роскошь. Паника — это когда у тебя тёплый дом, корова Зорька, которую надо доить в шесть утра, и бригадир, который вечно ворчит. Паника — это когда ты себя боишься потерять. А когда тебя уже нет… Остаётся только инстинкт. Инстинкт выживания. Который у Розы Капитоновны, то есть меня, был отточен за сорок с лишним лет не самой простой жизни.

Я глубоко вдохнула. Воздух обжёг лёгкие… Хорошо: значит, по крайней мере, дышу.

— Эй, — произнесла я, и мой новый, чуждый голос прозвучал хрипло, но уже твёрдо. Оба конвоира обернулись. — Пить.

Молодой ухмыльнулся, но бородач, помедлив, протянул мне свою флягу. Я взяла её незнакомыми тонкими пальцами, сделала глоток. Водка, — грубая, обжигающая. Я закашлялась, но тёплая волна поползла от горла к животу, отогревая изнутри. В деревне мы и хуже лечились. Самогон с перцем и мёдом, а затем на русскую печь…

— Спасибо, — выдохнула расслабленно, возвращая флягу.

Бородач смотрел на меня с любопытством.

— А ты покрепче других, подарочек, — отметил он. — Предыдущие в истерику впадали, рыдали. А ты — «пить» да «спасибо».

Я ничего не ответила, — просто смотрела на огонь. Надо было думать. Не о том, где я, и не о том, почему оказалась здесь. От этого можно было сойти с ума. Надо было поразмыслить, как действовать дальше.

Внезапно в памяти, не в моей, а этой хрупкой девушки, чьё тело я теперь занимала, мелькнул обрывок: огромный зал с чёрными деревянными столами, строгое лицо в золотой повязке на лбу, и чувство такого леденящего страха, от которого сводило живот. Этот ужас был настолько сильным, что невольно согнулась, обхватив себя руками… Её руками. В этом теле жила своя память, свой страх. И этот страх знал, что такое «северные варвары».

«Нет, — сказала сама себе, точнее, тому сгустку паники, что остался от прежней хозяйки тела. — Не сейчас. Побоишься потом».

Я выпрямилась и посмотрела на бородача.

— Как вас звать? — спросила, натягивая насильно дежурную улыбку. Оставалось надеяться, что я правильно задействовала лицевые мышцы.

Он удивился ещё больше.

— Зачем тебе?

— Хочу знать, кому сказать спасибо, если выживу, — ответила просто.

Сопровождающий лишь хмыкнул.

— Меня Вильтар зовут. А этого болвана — Курт. Но тебе это не поможет.

— Всё помогает, — тихо сказала я и отломила кусок лепёшки, которую бородатый щедро протянул мне.

Жевать было больно — зубы казались чужими, дёсны ныли. Но я жевала. Потому что завтра будет новый день. И если уж судьба забросила доярку Розу Капитоновну в тело «подарочка» для варваров, значит, надо было искать в этом хоть какой-то смысл. Или хотя бы тёплую одежду. А для начала — выжить. До завтра. До лагеря. До встречи с теми, кого все так боятся.

Я обернулась и посмотрела вглубь леса, туда, откуда дул ветер… Там, среди сосен, уже чудился не птичий щебет, а далёкий, похожий на вой, одинокий звук. То ли ветер в скалах, то ли волк, то ли что-то совсем иное — страшное, незримое, не имеющее имени.

Вильтар услышал этот звук тоже. Он нахмурился и пнул Курта.

— Хватит спать. Движемся. Надо успеть до темноты.

Сердце в груди, чужое, молодое и испуганное, забилось чаще. Но я лишь плотнее закуталась в никудышный платок из собственных волос и приготовилась к дороге.

Впереди был Север, варвары и… что-то неизвестное.