Глава 3

Повозка въехала в лагерь северян как в хищную бездонную глотку голодного зверя. Лагерь был устроен на опушке, прижавшейся к скальному выступу. Повсюду виднелись не палатки, а нечто вроде низких, крепких шатров из шкур, натянутых на искривлённые каркасы. Воздух пах дымом, жареным мясом, конским потом и чем-то резким, пряным — может, травами, а может, и людьми, которые никогда не знали горячей бани.

Мужчины вокруг не походили на конвоиров. Последние были бандитами, отребьем. Эти же были стихией. Высокие, широкоплечие, закутанные в меха и кожу, с лицами, обветренными до красноты, с холодными, оценивающими глазами цвета зимнего неба или тёмного льда. Они молча наблюдали, как повозка скрипит к центру лагеря, к самому большому шатру, перед которым горел костёр не для тепла, а, кажется, для устрашения — пламя било высоко в почти стемневшее небо.

Вильтар и Курт резко остановили лошадь, спешились и замерли почтительно, со страхом, которого не показывали мне, склонив головы.

Из шатра вышли двое… И все остальные померкли.

Братья. Близнецы. Но не полные копии, а как два варианта одной грозной, совершенной формы. Оба — под два метра ростом, с волосами цвета заката над северным морем, заплетёнными в сложные воинские косы с вплетёнными металлическими пластинами. Лица — резкие, с высокими скулами, прямыми носами, упрямыми челюстями. Глаза одного были цветом, как вспененное море в шторм — серо-стальные, почти белёсые. У второго — глубокие, как трещины во льду над тёмной водой, сине-зелёные.

Но разница была не только в глазах. Первый, со светлыми глазами, смотрел на мир (и на меня) с холодной, отстранённой жестокостью хищника, для которого всё вокруг — либо добыча, либо помеха. На его лице читалось лишь любопытство и пресыщенность. Второй же, казалось, нёс в себе молчаливую, сосредоточенную ярость. Гнев, направленный не вовне, а внутрь, сковывающий движения, делал его взгляд тяжёлым и пронзительным.

Незнакомцы были одеты в практичные, но богато отделанные меха и кожу, на перевязях у широких поясов поблёскивали рукояти длинных ножей.

Эти самцы словно сошли из книг женских романов — шикарные, мужественные, опасные.

— Дар из столицы, — буркнул Вильтар, толкая меня вперёд.

Я аккуратно сползла с повозки, и тонкие туфли сразу утонули в снегу по щиколотку. Холод, острый как иглы, ударил снизу.

Но я только выпрямила спину. Внутри заговорила не испуганная девичья память, а суровый опыт Розы Капитоновны, доярки-ударницы, которая каждую зиму, как только на пруду вставал лёд, уходила к проруби. Не для забавы, а для здоровья. «Главное — дыхание, — твердил себе старый морж Степан. — Дыши ровно, и холод тебе не хозяин».

Я и дышала. Ровно. Глубоко. Морозный воздух обжигал лёгкие, но не парализовал. Медленно и грациозно сделала шаг. Потом другой. Снег хрустел, холод пронизывал насквозь, но я шла. Не испуганной походкой жертвы, а твёрдой, хоть и неспешной, поступью человека, который идёт на работу в сорокаградусный мороз — потому что коров не перестают доить из-за непогоды.

По лагерю прошёл шепоток. Эти люди, видевшие, наверное, всякое, всё же оценили зрелище: хрупкая девушка в летящем кружевном платье и бальных туфельках, бредущая по снегу с лицом, белым от холода, но с прямой спиной и взглядом, устремлённым куда-то в точку между двумя вождями.

Брат со светлыми глазами — его, как я позже узнала, звали Хельги — усмехнулся уголком рта. Для него я была лишь забава.

— Ножки заморозит, наш дар, — произнёс он звучным, насмешливым голосом. — Жалко будет. Красивые ножки. Мне бы их прямо сейчас забросить на плечи!

Второй, Хеймдар (это имя я уловила из шёпота одного из воинов), молчал. Его сине-зелёный взгляд был прикован к моим ногам, к тому, как тонкая кожа туфелек безнадёжно чернела от влаги, к шагам, становившимся всё медленнее, но не прекращающимся.

Я дошла до самого костра, остановившись в паре шагов от них. Жар пламени обжёг одну щёку, в то время как другая коченела от стужи.

— Я — дар? — произнесла надменно своим новым, мелодичным голосом. — Корова на убой — тоже дар. Но её хотя бы откармливают, берегут до заклания и не выставляют на потеху окружающим.

Хельги рассмеялся, коротко и громко.

— Остроумно! Слышишь, брат? Нам прислали игрушку с чувством юмора.

Хеймдар не смотрел на брата, а лишь на меня. Его взгляд скользнул с моих ног на лицо, задержался на губах, закусанных до крови, на глазах, в которых, я знала, горел не девичий ужас, а упрямая, взрослая решимость не упасть здесь, на потеху всем.

И тут что-то в этом мужчине дрогнуло. Не жалость. Нечто более сложное и глубинное.

Я сделала ещё шаг, намереваясь обойти костёр, чтобы встать перед ними, как полагается, но нога, насквозь промокшая и онемевшая, вдруг подвернулась. Я не упала, но резко осела, судорожно выгнувшись, чтобы удержать равновесие.

И в тот же миг он сорвался с места.

Хеймдар был невероятно быстр. Один длинный стремительный шаг — и уже возник передо мной. Мужчина даже не наклонился, а просто подхватил меня на руки, как охапку хвороста, одним движением, так что мир закружился, и я инстинктивно вцепилась своими незнакомыми длинными пальцами в жёсткую кожу его плеча.

Исходившее от варвара тепло было ошеломляющим, почти физическим ударом. Оно пропитало тонкую ткань платья, обожгло кожу. Красавец пах снегом, хвоей, дымом и чем-то тёплым, животным, мужским — не потом, а просто жизнью, кипящей в этом могучем теле.

— Довольно дурацких представлений, — прорычал Хеймдар прямо над моим лицом. Его голос был низким, вибрирующим, как далёкий гром. — Ты теперь наша. И мы не портим своё.