Глава 13

Воздух в пещере, всегда пахнувший камнем и сыростью, теперь был густ и сладок, как нектар. Он был напоён ароматами, которые мы только что родили на свет: пьянящая сладость неизвестных ягод, терпкая свежесть злаков, головокружительная нежность цветов. И под всем этим — острый, животный запах нас самих: возбуждения, пота, влажной кожи и дыма от факелов, которые воткнули у входа Ильва и Эйвинд, отступив в тень как стражи и свидетели.

Я всё ещё стояла между мужчинами, их ладони всё ещё лежали на моём животе, и сквозь тонкий лён я чувствовала каждый шрам, каждую выпуклость вен, пульсирующий жар их огромных рук. Символ на моей коже под их ладонями светился, отзываясь на прикосновение тёплой, глубокой пульсацией, будто ещё одно, общее сердце.

Хеймдар первым нарушил это замершее, заряженное молчание. Он не отнял руку, а провёл ею вверх, по моему боку, к рёбрам, грубой шершавостью своих пальцев заставляя ткань рубахи скользить и прилипать к влажной коже. Движение было медленным, нарочито тягучим, полным осознанной, томящей силы.

— Ты дрожишь, — прошептал он, и обветренные губы снова коснулись моего уха, но теперь уже не для слов. Его язык, горячий и влажный, провёл по мочке, и всё моё тело откликнулось судорожной волной, от позвоночника к самым кончикам пальцев ног.

— От холода, — выдохнула я, солгав, и мой голос прозвучал хрипло и неуверенно.

— Лжёшь, — тут же, с другой стороны, отозвался Хельги.

Его рука тоже пришла в движение, но иначе: длинные, изящные пальцы скользнули с моего живота вниз, к краю рубахи, к бедру. Он не касался кожи, лишь водил кончиками ногтей по грубой ткани, и каждый след был подобен крошечной молнии, пронзающей меня насквозь. — Дрожь у тебя внутри, я чувствую. Как сердцебиение птицы, попавшей в лапы. Но ты не птица, Роза. Ты…

Варвар не договорил, а наклонился и вонзил зубы в место, где шея переходит в плечо с точностью хирурга. Чувственно, властно, оставляя не боль, а жгучую метку обладания. Я вскрикнула, и звук был немедленно пойман и поглощён губами Хеймдара.

Его поцелуй напоминал жест обезвоженного путника, увидевшего ручей среди бескрайней пустыни. Он пил из моего рта, как из источника, его язык был требовательным, завоёвывающим, заполняющим всё пространство. Свободная рука вцепилась мне в волосы, откинув голову назад, подставляя горло ещё более жадным губам Хельги, покрывавшего мою шею, ключицы поцелуями, которые были холодными лишь вначале, а затем разгорались таким же огнём, что и у брата.

Одежда стала пыткой, грубый лён превратился в пылающую стену между руками мужчин и моей кожей. Я сама не помнила, как вцепилась пальцами в меховые обмотки на плечах Хеймдара, чувствуя под тканью железную твердь его мускулов. Другой рукой я схватила косу Хельги, втягивая его ещё ближе, в этот безумный танец страсти.

Хеймдар оборвал поцелуй, его дыхание было тяжёлым и рваным.

— Рубаха… — прохрипел он. — Она мешает. Я хочу видеть тебя всю!

Его пальцы нашли шнуровку у моего плеча и грубо дёрнули. Один резкий рывок — и ткань лопнула с тихим шелестом, сползла с плеча, обнажив грудь. Холодный воздух пещеры обжёг кожу, но тут же его сменило жаркое дыхание Хельги. Он отвёл голову, его светлые глаза, расширенные от страсти, скользнули по обнажённой коже, и в них было не просто желание, а благоговейный, алчный восторг коллекционера, нашедшего совершенный артефакт.

— Прекрасно, — прошептал он, и его голос звучал сдавленно. — Знаки… они и здесь.

И правда, на нежной коже над грудью, там, где ещё минуту назад была ткань, теперь мерцал тот же тройной символ — меньше, изящнее, но от этого не менее властный.

Хеймдар не стал смотреть. Он вкусил: его губы, а затем и язык, грубый и горячий, обжигающе коснулись этой метки. Я застонала и невольно выгнулась навстречу, и мужчина, почувствовав моё нетерпение, жадно втянул в рот затвердевшую вишенка соска.

Невольно закричала, вернее, из горла вырвался сдавленный стон, когда волны невыносимого удовольствия ударили от этого места прямо в низ живота, заставив его сжаться в тугой, болезненно-сладостный комок.

Хельги наблюдал секунду, его глаза пылали, а затем его руки скользнули ко мне на спину, притягивая меня к себе так, чтобы моя обнажённая грудь теснее прижималась к грубой коже его жилета. Он приник губами к моему плечу, к месту укуса, и начал зализывать ранку долгими, медленными, невероятно чувственными движениями языка. Его руки скользили по спине под порванной рубахой, а пальцы — холодные и точные, находили каждый позвонок, каждый напряжённый мускул, заставляя их расслабляться под его волей.

Я была настянута между этими мужчинами, как струна. С одной стороны — грубая, всепоглощающая стихия Хеймдара, сжигающая всё на своём пути. С другой — изощрённый, проникающий холод Хельги, опутывающий каждую клетку. И я, посередине, была полем их битвы и местом примирения одновременно. Моё тело горело и леденело, трепетало от невыносимой нежности и рвалось в клочья от дикой страсти.

Хеймдар, оторвавшись от моей груди, поднял на меня взгляд. Его губы блестели. В его сине-зелёных глазах бушевала настоящая буря.

— Я хочу слышать, как ты кричишь, — прохрипел он. — От удовольствия.

И его рука, огромная и властная, скользнула между моих ног, поверх одежды, но с такой поразительной точностью, что весь мир сузился до одной пылающей точки, которую мужчина нашёл, будто знал моё тело лучше, чем я сама.