Глава 20

Я лежала на холодном камне, выжатая как тряпка, держась за ледяную руку Хельги. Хеймдар стоял над нами, его огромная тень закрывала весь окружающий мир, а дыхание было тяжёлым, свистящим, как у раненого зверя.

— Что… что это было на тебе, Хел? — выдохнул Хеймдар, и его голос был хриплым от сдерживаемой ярости, направленной теперь не на врага, а на брата. — Эта чёрная пакость?

Хельги попытался отдёрнуть руку, но я слабо сжала её пальцы, не давая. Его лицо, обычно безупречно холодное, было искажено болью. Чёрный знак, похожий на шрам, пылал на его коже зловещим лиловым светом.

— Это был… ключ, — пробормотал он, но в его голосе не было уверенности, только отчаяние. — Каин сказал… он обещал…

— Этот тёмный маг обещал власть⁈ — взревел Хеймдар, и его кулак обрушился на ближайший каменный выступ, осыпав нас мелкими осколками. — И ты, с твоим умом, твоей хитростью, купился на самую примитивную лесть! Ты чуть не погубил Розу! Чуть не погубил нас всех!

Хеймдар наклонился, и его лицо, сведённое гримасой ярости, оказалось в сантиметрах от лица брата.

— И ради чего? Чтобы быть первым? Чтобы доказать, что ты лучше? Когда здесь, сейчас, есть нечто большее, чем твоё жалкое тщеславие!

Хельги зарычал в ответ — не по-человечьи, а низко, из самой груди. Он резко дёрнулся, вырвал руку из моей слабой хватки и встал, шатаясь.

— Не смей! — прошипел он, и в его светлых глазах бушевала теперь не холодная злоба, а такая же дикая, необузданная ярость, как у брата. Чёрный знак, казалось, подпитывал её, искажая саму суть этого мужчины.

— Ты всегда считал меня слабым! Мозгастым уродцем, который не может драться как ты! Я искал способ стать равным! Стать тем, кто действительно нужен роду, а не просто грубой силой!

— Равным? — Хеймдар выпрямился, и его презрение было острее любого клинка. — Ты стал марионеткой чужака! Посмотри на себя! На свою метку! Она горит его ядом! Ты не наш, Хельги. Ты помечен.

Это слово, «помечен», прозвучало как приговор. Хельги вздрогнул, будто его хлестнули кнутом. Его взгляд упал на чёрный символ, и в нём мелькнул ужас, настоящий, глубинный ужас перед тем, во что он превращается. Затем этот ужас сменился яростью, направленной внутрь, и на брата.

Он бросился на Хеймдара, словно затравленный зверь: без техники, без расчёта. Просто удар кулаком, полный отчаяния и ненависти. Старший ярл принял удар на предплечье, даже не пошатнувшись, и ответил мощным толчком в грудь, отшвырнув брата к стене пещеры. Звук удара тела о камень был глухим и страшным.

— Прекратите! — закричала я, пытаясь подняться. Боль в груди от разрыва связи с осквернённой землёй была невыносима, но вид того, как мои истинные крушат друг друга, был хуже. — Вы играете на руку Каину! Он этого и хотел!

Но варвары не слышали или не хотели слышать. Хельги, оттолкнувшись от стены, снова ринулся в атаку. Теперь в его движениях была звериная, неукротимая злость, подогреваемая чёрной меткой. Он был быстр, как змея, и яростен, как раненый медведь. Хеймдар, всегда полагавшийся на грубую силу, впервые встретил противника, который дрался с тем же диким безумием, что и он сам, но приправленным холодной, отточенной жестокостью Хельги.

Вот она, — сила их братской связи, вывернутая наизнанку ядом Каина. Варвары молча, с хрипами и стонами, наносили друг другу удары, ломая носы, разбивая губы в кровь, сдирая кожу на костяшках. Камень под их ногами становился скользким от крови — их общей, медвежьей крови, которая теперь лилась понапрасну.

Я ползла к ним, рыдая от бессилия и боли, но мои силы были на исходе. Метка на груди едва теплилась. И тогда я поняла… Братья дрались не только из-за обиды или тщеславия, а потому что моя слабость, осквернение пещеры, угроза Каина — всё это ударило по их самой сути: по инстинкту защищать своё. И этот инстинкт, извращённый, направленный друг на друга, убивал их.

Пусть я не могла встать между ними, но могла… отвлечь. Тем, что всегда было моим оружием — упрямством и готовностью идти до конца.

Собрав последние крохи сил, поползла не к ним, а к источнику, — к чёрной, мёртвой воде, которая всё ещё пузырилась остатками яда. Это было безумием, но я уже ничего не боялась.

— Если вы не остановитесь, — крикнула я, и мой голос сорвался на визг, — я войду в неё! Войду в эту отраву! Может, тогда вы поймёте, ради чего вы здесь бьётесь!

Закусив губу до крови, сунула руку в чёрную воду.

Агония была мгновенной и всепоглощающей. Это было чувство, будто миллионы ржавых игл впиваются в кожу, в плоть, в саму кость, высасывая жизнь, волю, надежду. Я закричала, но не отдёрнула руку, продолжая смотреть на истинных сквозь пелену слёз и боли.

И это подействовало.