Глава 24

Ночь под чёрной скалой была ледяной. Оказывается, до этого я ничего не знала о холоде… Ветер, пробираясь сквозь расщелины, выл тонко и пронзительно, как души замученных в этих камнях. Тепла от тел, сбившихся в кучу, едва хватало, чтобы не замёрзнуть насмерть. Но был и другой холод — внутренний. Предчувствие того, что ждёт завтра. Страх, что этот хрупкий союз, скреплённый болью и необходимостью, может не выдержать настоящего испытания.

Воинам, измождённым переходом, удавалось проваливаться в тяжёлый, беспокойный сон. А мы трое не могли уснуть, сидели, прижавшись спинами друг к другу в самом центре круга, наш маленький треугольник выживания.

В этой давящей тишине, под вой ветра, напряжение, копившееся все последние дни — страх, боль, вынужденная близость, подавленная страсть — начало прорываться наружу. Не словами, а прикосновениями.

Сначала это было незаметно. Хеймдар, сидевший справа от меня, чтобы прикрыть от наиболее яростного потока воздуха, вдруг снял с себя свой толстый волчий плащ и, не говоря ни слова, накинул его мне на плечи поверх моего. Его тепло, пропитанное запахом дыма, пота и дикой свежести, обволокло меня. Потом рука ярла, тяжёлая и горячая, легла мне на колено, поверх ткани, и осталась там, не двигаясь. Просто утверждая своё присутствие, свою готовность быть щитом.

Слева от меня Хельги, обычно такой сдержанный, вдруг вздрогнул всем телом, а его дыхание участилось. Он сидел, сгорбившись, сжимая предплечье с чёрной меткой, но вдруг его рука, изящная и холодная, потянулась сквозь темноту ко мне. Мужчина легонько провёл кончиками пальцев по моей спине, по позвонкам, сквозь все слои одежды. Это было прикосновение-вопрос. Прикосновение-исповедь. В нём читалась вся его ярость на себя, весь страх и… жажда искупления. Жажда доказать, что он всё ещё наш, что чёрный знак не владеет им полностью.

Я замерла, затаив дыхание. Холод снаружи и этот внезапный, двойной жар от их прикосновений создавали невыносимый контраст. Моя кожа под одеждой вспыхнула, загорелась. Вся усталость, весь страх будто отступили, смытые внезапным, мощным приливом чего-то древнего и животного.

Хеймдар почувствовал мою дрожь, его рука на моём колене сжалась, сильнее, почти до боли, а затем медленно поползла вверх, по бедру, разогревая плоть сквозь грубую шерсть штанов. Его движение было утверждающим, присваивающим, звериным, — моя, под моей защитой.

Хельги отреагировал молниеносно: его пальцы на моей спине внезапно впились в ткань, притягивая меня к себе чуть сильнее, будто оспаривая право брата. Он наклонился, и его дыхание, холодное от ночного воздуха, коснулось моего уха.

— Хеймдар думает, что может просто взять, — прошептал младший ярл, и его голос был низким, вибрирующим, полным той самой опасной, отточенной страсти, что пугала и манила одновременно. — Но ты не вещь, которую можно просто прикрыть плащом. Ты… ты огонь. И огонь можно или потушить… или разжечь так, что сгорит всё.

Его слова, прерывистое дыхание на коже заставили меня выгнуться в едва заметном, непроизвольном движении. Я невольно прижалась спиной к широкой груди Хельги, а бедром — к руке его брата.

Хеймдар зарычал — тихо, глубоко, как дикий зверь, почуявший соперника. Его пальцы впились в плоть с такой силой, что должны были остаться синяки. Варвар повернул голову, и в темноте я увидела, как горят его глаза — не звериным золотом, а тёмным, сине-зелёным пламенем чистого, необузданного желания.

— Она под моим плащом, — прорычал он в ответ брату, но эти слова были обращены ко мне. — Значит, под моей защитой. И по всё будет по моим правилам.

«Правила». Сейчас не было никаких правил. Была только эта ледяная ночь, вой ветра и пылающее напряжение между нами тремя, которое вот-вот должно было найти выход.

Хельги нарочито медленно провёл ладонью от поясницы вверх, к лопаткам, заставив каждый мускул на своём пути сжаться в ответ. Одновременно он приник губами к тому месту на моей шее, где начинался позвонок. Его поцелуй был напористым, властным, исследующим. Варвар впился в кожу, не зубами, а всей силой своего отчаяния и желания, и от этого прикосновения по всему моему телу пробежали мурашки, а внизу живота начала закручиваться тёплая и тяжёлая спираль.

Хеймдар, видя это, не стал медлить. Его рука на моём бедре рванулась вверх, к поясу, и грубые пальцы нашли шнуровку. Один резкий рывок — и узел развязался. Холодный воздух рванулся под одежду, но следом за ним — огромная, пылающая жаром мужская ладонь. Этот контакт обжёг меня, как раскалённое железо. От мужчины исходила такая первобытная, физическая уверенность, что у меня перехватило дыхание.

Я оказалась в тисках. Сзади — холодная, отточенная страсть Хельги, его губы и язык, выписывающие на моей коже узоры изо льда и огня. Спереди — грубая, подавляющая ярость желания Хеймдара, его рука, заявляющая права на моё тело с животной простотой.

И я… я не сопротивлялась. Вся накопленная за дни лишений усталость, весь страх перед завтрашним днём, вся невысказанная тревога — всё это превратилось в топливо для внезапного, запретного костра. Я откинула голову на плечо Хельги, подставляя горло его губам, и в то же время выгнулась навстречу ладони Хеймдара, чувствуя, как кожа горит под его прикосновением.

Мои собственные руки, будто движимые чужой волей, поднялись. Одна вцепилась в могучую шею Хеймдара, чувствуя под пальцами пульсацию жил, жёсткость мышц. Другой схватила ладонь Хельги, лежащую у меня на груди поверх одежды, и прижала её сильнее, давая ему понять — я здесь, я принимаю, я не боюсь.

Это было безумие. Мы могли быть услышаны, но в этот момент границы между нами троими, столь чёткие ещё днём, растворились. Нас вели теперь инстинкты примитивные, но оттого мощные. Всё наше существование, каждый вздох, удар сердца сейчас сводился к одному: к необходимости подтвердить, что мы живы в этот момент, перед лицом смерти, которая могла ждать завтра.