Глава 1 · Прикосновение судьбы

Я всегда знала, в какой именно момент мне захочется кого-нибудь убить.

Обычно это происходило между третьим бокалом шампанского и четвёртым реверансом перед очередным напыщенным павлином в парике. Сегодняшний вечер не стал исключением.

Его кровь на мраморе смотрелась бы великолепно.

Я прислонилась к колонне, скрывая улыбку за веером из страусиных перьев, и наблюдала, как маркиз Ренфорд — этот напудренный ублюдок в лиловом камзоле — кружит в танце с юной графиней Монтгомери.

Его пальцы лежали на её талии неприлично низко, практически на изгибе бедра — там, где приличный джентльмен никогда не осмелился бы задержать руку. Каков нахал!

Девчонка краснела до корней волос и опускала глаза, явно смущённая таким вниманием столь влиятельного господина. Сколько ей? Только-только представлена ко двору, значит совсем недавно справила совершеннолетие.

Да она же наивная, как ягнёнок на бойне, в своём белоснежном платье.

Если бы она только знала, что эти же пальцы две недели назад оставили синяки на горле Розалинды Шоуп — актрисы из театра «Золотая лира». Розалинда не смогла выходить на работу целую неделю.

А когда вышла на сцену, пришлось гримироваться так, будто она стала жертвой чумы. Фиолетовые отметины, словно ожерелье опоясывали её шею. Лопнувшие сосуды в глазах. Голос, севший до хрипа.

И страх — густой, вязкий страх, который не замаскируешь никакими румянами.

Медная монета лежала в шкатулке на моём туалетном столике.

Лиззи, тетя Розалинды, принесла её сама и прошептала только одно слово: «Пожалуйста». Просто «пожалуйста» — слово, которое весило больше, чем тысяча обвинений, поданных против этого мерзавца в суд Его Величества.

Мама когда-то еще при жизни ввела меня в наше семейное дело. Теперь моя очередь быть той, кто отвечает на шёпот отчаявшихся женщин.

Паучиха — так по традиции меня и женщин нашего рода называли в тёмных переулках и дешёвых тавернах, в пошивочных мастерских и театральных уборных. Та, что плетёт сети против тех, кто считает себя неприкасаемым.

Та, что вершит правосудие там, где закон продаётся тому, кто больше заплатит золотой монетой.

— Улыбнись, дорогая, — пробормотала я сама себе, расправляя складки изумрудного платья. — Ты же должна играть роль обворожительной, но слегка легкомысленной скорбящей герцогини. Ну же!

Декольте было чуть глубже, чем одобрили бы почтенные матроны в своих гостиных, когда обсуждали за чаем падение нравов современного общества. Но именно поэтому мужчины смотрели на меня, а не следили за своими словами, когда я проходила мимо.

Отвлекающий манёвр работал безотказно — отец научил меня этим хитростям, когда мне едва исполнилось шестнадцать.

«Используй то, что имеешь, превращай слабость в оружие, заставь их недооценить тебя, а потом вонзи клинок между рёбер, когда они расслабятся», — говорил он, полируя свою любимую шпагу.

Оркестр закончил менуэт изящным пассажем скрипок, и танцующие пары разошлись, обмениваясь любезностями и притворным смехом — той самой светской монетой, которой здесь расплачивались за всё, от благосклонности до молчания.

Я вздохнула, наблюдая, как маркиз ведёт графиню Монтгомери к её матушке — пухлой даме в розовом тюрбане с пером, которая так усердно улыбалась Ренфорду, что я удивилась, как её накрашенное лицо ещё не треснуло.

Знали бы Боги, как же мне надоели эти балы. Эти павлины в кружевах и атласе, эти улыбки и реверансы до пола, этот бесконечный танец притворства, где каждое слово — тщательно взвешенная ложь, каждый жест — просчитанный ход в игре за положение и влияние.

Мне хотелось сорвать этот корсет, натянуть удобные брюки и вылезти через окно, как в старые добрые времена, когда отец брал меня с собой в ночные рейды по столице.

Когда мы мчались над спящим городом, и ветер свистел в ушах, и я чувствовала себя живой — по-настоящему живой, а не этой нарядной куклой, выставленной на обозрение высшего света.

Не думай о нём. Не сейчас.

Шесть месяцев. Полгода прошло с тех пор, как я похоронила единственного человека, который по-настоящему понимал меня. Герцог Грейвуд для общества — благородный филантроп, меценат искусств, покровитель приютов для сирот и больниц для бедняков.

Столп добродетели. Образец для подражания. Человек, чья репутация была безупречна, как и его манеры.

Герцог Грейвуд для меня — отец, который научил меня держать кинжал, читать людей по их лицам и никогда, никогда не плакать на публике. Теневой Король столицы.

Человек, чья сеть информаторов была настолько обширна, что даже королевская разведка обращалась к нему за помощью, когда заходили в тупик. Человек, который правил из тени, вершил правосудие там, где закон был бессилен, и защищал тех, кого больше некому было защитить.

И теперь всё это легло на мои плечи. Вместе со всем остальным — титулом, поместьями, долгами чести, которые невозможно было оплатить золотом.

Иногда по ночам я лежала без сна и думала, что этот груз раздавит меня.

Что я проснусь однажды утром и не смогу встать с кровати, потому что ноги просто откажутся держать вес всех этих тайн, всех этих обязательств, всех этих жизней, которые зависели от того, насколько хорошо я играю свою роль благовоспитанной, слегка эксцентричной скорбящей по отцу герцогини.

Но потом я вспоминала лицо Розалинды.

И ее тетушку, Лиззи. Медную монету, которая была единственной платой, что она могла предложить. Как и другие. Медная монета — в обмен на правосудие, такова была плата для Паучихи.

И вспоминая все это — я вставала.

— Элиана, душа моя! — Шелест тафты возвестил о приближении Беатрис раньше, чем я увидела её. Графиня Беатрис Кларк, моя подруга с детских лет, выплыла из толпы гостей, сияя улыбкой и бриллиантами в волосах — её покойная бабушка, строгая виконтесса Элдридж, наверняка переворачивалась в гробу от того, как щедро Беатрис расходовала семейные драгоценности на светские мероприятия.

Графиня схватила меня за руку и притянула ближе, шепнув, окутав меня лёгким ароматом парфюма:

— Будь любезна, сделай лицо хоть немного добрее, дорогая моя. Сейчас ты выглядишь так, будто замышляешь убийство. Весьма конкретное и кровавое убийство.

Я прикрыла улыбку веером, наклонившись к её уху.

— Это потому что так и есть, милая моя Беа. Только не в буквальном смысле. И… по крайней мере, не сегодня.

— Боги помилуйте. — Беатрис оглянулась через плечо, её светло-карие глаза забегали, оценивая, не слышал ли кто-нибудь наш обмен репликами. — Матушки-кумушки уже точат языки. Леди Харрингтон только что изволила прокомментировать твоё декольте как «вызывающе провокационное и неподобающее для леди твоего положения и траура». А её дочь — помнишь ту блёклую мышь с носом картошкой и отсутствующим подбородком? — так она назвала тебя «прискорбным примером старой девы, которая пытается привлечь мужское внимание отчаянными способами».

— Как мило с её стороны, — протянула с ехидством я, снова открывая веер одним щелчком запястья — отец учил меня этому элегантному движению целый год, утверждая, что веер в руках умелой женщины опаснее любого кинжала. — Будь столь любезна, передай почтенной леди Харрингтон, что её супруг на прошлой неделе пытался заманить меня в библиотеку и весьма настойчиво залезть мне под юбку. Посмотрим, кто из нас двоих окажется прискорбным примером после такого откровения в дамской гостиной.

Беатрис едва сдержала смех, прикрывая рот кружевной перчаткой.

— Но серьёзно, Эли — ты должна быть осмотрительнее. Твоя репутация и так висит на волоске. Один скандал, и двери лучших домов закроются перед тобой навсегда.

— Знаю, дорогая моя, — я пожала плечами, стараясь выглядеть беззаботной. Репутация. Всегда эта репутация, которая важнее правды. — Но я предпочитаю быть интересной особой, чем респектабельной скучной дамой. По крайней мере, так моя жизнь не кажется бессмысленной тратой времени.

— Милая, можно быть и тем, и другим. Посмотри на меня.

— Ты можешь себе это позволить, дорогая Беа. У тебя есть муж с безупречной репутацией, который прикрывает все твои маленькие экстравагантности своим именем, титулом и положением в обществе. У меня такой роскоши нет. Я одна, и общество не прощает одиноким женщинам того, что с лёгкостью прощает замужним дамам.

Беатрис сочувственно сжала мою руку. Она знала — не всё, конечно, я не могла рассказать ей о Паучихе.

Но она знала о моей потере. О пустоте, которая зияла в душе после смерти отца. О том, каково это — нести титул герцогини, не имея за спиной мужчины, который придавал бы тебе вес и значимость в глазах высшего общества.

— Ну что ж, — произнесла она бодро, явно решив сменить тему на более приятную. — Тогда давай найдём тебе развлечение, которое заставит всех этих кошелок подавиться своим чаем и пирожными. Смотри — распорядитель объявляет жеребьёвку партнёров для следующего танца!

Я издала протяжный стон, закатывая глаза к расписному потолку:

— Только не это. Беа, умоляю тебя всеми богами, только не случайные партнёры. В прошлый раз мне посчастливилось вытянуть виконта Дарси, который весь танец, не переводя дыхания, рассказывал мне о своей коллекции засушенных тропических жуков. Засушенных. Мёртвых. Жуков. Я до сих пор вижу их в своих кошмарах, честное слово.

— О, брось эти капризы, дорогая. — Беатрис игриво подтолкнула меня к столику, где лакеи в ливреях уже раскладывали карточки с номерами в две аккуратные стопки. — Может быть, в этот раз фортуна будет к тебе благосклонна, и тебе попадётся кто-то интересный. Красивый. Богатый. Желательно с собственными зубами и без коллекции насекомых.

— Ты слишком оптимистична, милая моя подруга, — пробормотала я, но позволила ей тащить себя через толпу взволнованных дам и нарочито равнодушных кавалеров. — Скорее мне попадётся кто-то, кто наступит мне на ноги и будет благоухать табаком.

— Ты безнадёжно циничная особа.

— Я реалистка с жизненным опытом. Есть существенная разница.

Мы протиснулись сквозь толпу взволнованных дам и джентльменов.

Дамы щебетали, словно стая перевозбуждённых канареек, веера мелькали с лихорадочной скоростью, перья и драгоценности в причёсках дрожали от каждого резкого движения головами.

Некоторые кавалеры явно пытались подойти поближе к определённым стопкам карточек — будто расположение на столе как-то магическим образом влияло на результат случайной жеребьёвки.

Идиоты. Надо было больше учиться и меньше времени проводить за карточными столами.

Я протянула руку к стопке, не особо вглядываясь в замысловатые завитушки на плотной бумаге. Всё равно мне было безразлично, с кем придётся танцевать этот вальс.

Лишь бы не с Ренфордом — я не была уверена, что сдержусь и не наступлю ему специально на ногу. Или не воткну пропитанную ядом шпильку для волос в его мерзкое лицо.

Мои пальцы коснулись края карточки.

И в тот же самый момент — чьей-то обнажённой кожи, что было странно, так как все должны быть по правилам в перчатках…

Удар.

Молния, прорезавшая меня от макушки до кончиков пальцев ног, заставившая каждый нерв вспыхнуть.

Ослепительный свет за веками, настолько яркий, что я зажмурилась, пытаясь защититься от невидимого пламени.

Жар полоснул от кончиков пальцев вверх по руке, оставляя след под кожей. Он пробежал через запястье, взорвался в локте, пронзил плечо и нырнул прямо в грудь, сжимая сердце в тиски сладкой, почти невыносимой агонии.

Я не могла вздохнуть — не могла вдохнуть ни капли воздуха, будто кто-то намотал вокруг моей шеи удавку и медленно затягивал её.

Слышала только гулкое биение сердца, оглушительное, как удары барабана перед публичной казнью на главной площади. Бум. Бум. Бум.

Каждый отдавался в висках, в запястьях, в том самом месте, где чужие пальцы касались моей кожи, посылая новые волны жара, которые разливались по телу, как дорогое вино.

Что за…?

Моя душа кричала, что она наконец нашла то, что искала всю жизнь.

Я заставила себя открыть и поднять глаза, борясь с головокружением.

И встретилась взглядом с Кейраном Вэлмором.