2

Вдох. Дезориентация. Полёт.

— С дороги, приютская!

Резкий удар плечом в спину — и я падаю. С грохотом: больно стукаюсь коленями об пол, проскальзываю ладонями по тёплому, начищенному до блеска, пахнущему воском паркету — несколько метров, как по льду.

В растерянности замираю, уперевшись ладонями в гладкую, холодную поверхность.

— Что?.. — раскрываю рот от изумления, уставившись перед собой.

Я вскидываю голову. Перед глазами — коридор Академии.

Я вскидываю голову. Перед глазами — коридор Академии. Курсантские мундиры мелькают мимо, хлопают двери, каблуки выбивают ритм по полу.

Зелёные — большинство, те кто проходит жесткий отбор.

Красные — пехота, грубая и шумная.

Синие — лётные. Их всегда меньше, и держатся они отдельно.

Чёрных почти нет. В том смысле, что их много, просто их убежище это черная зона. И когда они появляются — коридор будто сжимается.

Под потолком тянутся гербы факультетов, а над аркой входа в административное крыло темнеет девиз КАВМ, выбитый в камне: строгие буквы будто глядят сверху и не прощают слабости.

…И никто даже не смотрит в сторону зелёной.

Здесь не принято вмешиваться. Особенно — когда рядом мелькают шевроны авангарда и чужая фамилия может стоить карьеры.

Сердце быстро колотится, а к горлу подступает нехорошее чувство.

Медленно поднимаюсь и лихорадочно оглядываюсь.

— Что… проис… — разворачиваюсь в сторону выхода, — …ходит? — шепчу одними губами.

Инстинктивно кладу ладонь на грудь — туда, где секунду назад разрывалось на части сердце.

Но под пальцами — лишь дорогая ткань рубашки. Ни боли, ни липкого страха. А рубашка целая. Сухая. Как и волосы.

И дышится легко и свободно, и нет того свинцового тумана в голове, предшествующего концу.

За исключением… Я морщусь от ноющей боли в ушибленных коленях и ладонях.

Но как? Ведь только что мне сделал выговор… он. Уничтожив метку и конфисковав накопитель.

Сердце, только что молчавшее, кольнуло раскалённым шипом обиды, задохнулось — но уже не от агонии, а от одного-единственного: я не… умерла.

Страх, холодный и тошнотворный, сжимает горло.

Это уже не смешно!

— Как я здесь оказалась, ведь только что?.. — шепчу сама себе, пытаясь осмыслить и логически понять этот резкий переход со двора — в стены Академии.

Может, я ударилась и не помню?

Снова толчок в спину — грубый, безразличный — едва не сбивает с ног.

— Что ты под ноги вечно суёшься? — раздаётся раздражённый голос сзади.

Встречаюсь взглядом с Биасом — высоким курсантом с вечно хмурым лицом.

— Снова шепчешь заклинания, чтобы пуговицы на мундире застёгивались? — зло язвит он.

Закрываю глаза.

Так. Так. Соберись. Всё хорошо. Со мной всё в порядке.

Нет. Не всё в порядке.

Биаса отчислили вот только на этой неделе. Я точно знаю! И видела его с сумкой наперевес — он покинул Академию в гражданском.

Это что… предсмертная галлюцинация? Или…

— Эй, подожди, — догоняю уже ушедшего вперёд парня и, не говоря больше ни слова, хватаю его за рукав.

Шевроны… они есть. И не синего цвета, как у курсанта, который заканчивает первый год учёбы, а зелёные — означающие первое полугодие.

— С тобой всё хорошо? Или головой стукнулась? Медпункт прямо по коридору и налево.

Он вырывает руку и продолжает свой путь.

Заторможенно поднимаю сумку, которая отлетела к стене.

Лихорадочно перебираю вещи в ней: тетради, учебники, письменные принадлежности… и замираю.

Дневник с тайной фотографией — всё на месте.

Но как? Фото ведь забрала Аурелия. Как и мой дневник.

Дрожащими пальцами хватаю свой чёрный китель, валяющийся рядом. Пуговицы стучат, нашивки цепляются за ладонь.

Сглатываю. Моя нашивка тоже зелёная.

Быстро шарю по карманам. И нащупываю во внутреннем кармане знакомую форму небольшого холодного предмета.

С замиранием сердца вытаскиваю его.

Магический накопитель.

Прямоугольный футляр с моими инициалами, в который я сливала магию.

Он светит красным — минимальное количество энергии. В последнее время — как всегда. Я отдала всё до капли Аурелии, весь свой накопленный заряд.

В груди снова расцветает фантом боли. Разочарование и чувство, что меня предали, подпирает к горлу.

Перед глазами проносятся обрывки воспоминаний о только что прожитом: удар по щеке, звон в ушах, мир на мгновение поплыл. Я снова ощущаю под пальцами шершавую стену, запах крови и дождя…

Пошатываясь, делаю судорожный вдох.

Видение исчезает так же быстро, как и появилось.

Оставляя после себя лишь холод и пустоту. Такую глубокую, поглощающую, невыносимую — будто сердце вырвали и вместо него вложили камень.

Тяжело.

Часто моргаю, сбрасывая слёзы с ресниц, слушая шум в коридоре.

Без паники, Фрэнс. Нужно всё узнать. Не может же такого быть, что после всего, что сделала Аурелия, она вернула мне вещи и отпустила. Ладно вещи — но как нашивки оказались другими? А

Биас… его вернули? Или это чей-то злой розыгрыш?

А воспоминания разоблачения такие свежие, как будто я потеряла сознание всего на миг.

Рядом слышатся сдавленные смешки. А следом мимо проходят две курсантки, бросая на меня такие взгляды, будто я вышла только что из помойки.

Густой шлейф дорогих духов оседает на языке горечью.

Одна из девушек шепнула что-то на ухо другой, и та, повернувшись, окинула меня едким взглядом с ног до головы, зажала нос пальцами, будто почуяв смрад, отвернулась — и вместе они громко рассмеялись.

Я по инерции берусь за ворот рубашки, принюхиваюсь.

От меня, конечно, не пахнет чем-то шикарно дорогим и взрослым — обычный запах чистой одежды с ноткой стирального порошка.

Снова смотрю на накопитель и… на дату, которую высвечивает датчик.

Мир качается. Я хватаюсь за край деревянной панели, ногти впиваются в дерево. В груди холодным клинком звучит осознание:

Меня вернуло назад.

Перехватываю сумку, пихаю туда свои вещи и шагаю в сторону туалетной комнаты.

Лёгкие будто против воли сворачиваются, но я заставляю их разжаться, втягивать воздух.

Наверное, со стороны я выгляжу безумно: волосы растрёпаны, губы подрагивают, как у человека, который только что вынырнул из самой смерти.

А она и была.

Холодная, цепкая, беспросветная и… одинокая.

В туалетной комнате стены давят гулкой тишиной.

Белый мрамор сверкает слишком ярко.

Слишком чисто — как в храме, где любое пятно считается преступлением. Даже эхо здесь звучит, будто докладывает кому-то наверху.

Занятия, похоже, ещё не начались: из приоткрытого окна доносится приглушённый топот, но команд на построение не было.

И я должна быть на занятии, но как — в таком состоянии?

Я бросаю вещи на подоконник и подхожу к раковине.

Открываю кран и плескаю в лицо прохладную воду.

— Значит, меня перенесло на полгода назад…

Не могу в это поверить.

Поднимаю взгляд и смотрю в зеркало.

Оттуда на меня смотрит будто повзрослевшая на десять лет девушка.

Франческа Дирсти — это я, и не я одновременно.

Нет, внешне я была собой. Ничего не поменялось: волнистые платиново-золотистые волосы, которые Аурелия настаивала красить, чтобы убрать желтизну, что её раздражала, — но я не красила, потому что не хватало средств.

Овальное лицо с круглым женственным подбородком, глаза серо-золотистые, с зеленоватым оттенком — всё тот же цвет, «болотистый», как говорила сестра.

Но сейчас я вижу, какой красивый настоящий цвет имеют радужки — отшлифованное золото. Именно в них я сейчас не узнаю себя.

Изнутри на меня смотрит иная Франческа — переосмыслившая за один миг всю свою жизнь. С испугом, который с каждой секундой превращается в твёрдость.

Качаю головой, встряхивая себя, приводя в чувства.

Так что же могло перебросить меня на полгода назад?

Какая сила дёрнула за нити судьбы, вырвала из октябрьской сырости и швырнула в разгар весны?

Я отчётливо помню, как сердце остановилось, мир раскололся вспышкой.

И вот я здесь. В прошлом.

Поправляю заплетённые в строгую причёску волосы влажными пальцами. Выдёргиваю салфетку и вытираю лицо, прохожусь по скулам и подбородку.

Оглушительный звон на построение разрезает воздух.

Выбрасывая салфетку в урну, хватаю сумку, нащупываю внутри дневник.

Плотный, чёрного цвета, атласный переплёт холодит ладони. Раскрываю его и листаю страницы — быстро, так что пальцы скользят и дрожат сильнее. Сердце стучит не в груди, а где-то в горле, фантомная боль вновь настигает и врезается в рёбра.

Морщусь и продолжаю листать.

Фотография сама выскальзывает мне в руки. Спрятанная глубоко между страниц, запрещённая для меня, она как признание, о котором я никогда не смела бы сказать вслух.

Второй сигнал бьёт по барабанным перепонкам. Я вздрагиваю так сильно, что дневник и сумка с глухим ударом падают на пол.

Но мой взгляд будто прикован к нему, и я не могу отвести глаз.

Красивый и жестокий главнокомандующий — Рэммел Морстейн — холодным взглядом смотрит на меня.

Его лицо словно высечено из камня. Идеальные черты — и ни тени слабости, ни намёка на тепло.

Тёмные волосы зачёсаны назад, без единого непослушного завитка.

Брови строгими изломами делают его взгляд ещё острее.

Губы чувственные, но сомкнутые так плотно, что кажется, будто он запер в них все слова, которые я жаждала услышать… но так и не услышала.

Я любила этого мужчину.

Любила, как безумная: с первого дня пребывания здесь, с первого взгляда, цепляясь за каждую его тень, за каждое движение, за каждый взгляд.

А он отверг меня так хладнокровно, будто я грязь, прилипшая к его идеально начищенному ботинку.

Его образ рвёт меня на части, но боль от его жестокости гасит это чувство, развеивая его пеплом.

Теперь — нет.

Больше я не позволю себе этой слабости. Не совершу этой ошибки.

— Ты никогда не посмотрел бы на меня иначе. Теперь я это знаю.

Беру фотографию и начинаю рвать — быстро, хладнокровно, на мелкие-мелкие кусочки.

— Вот так, — швыряю их в урну со злостью.

Третий сигнал.

Я хватаю сумку, прячу дневник — разберусь с ним потом.

Вырываюсь прочь из туалетной комнаты и бегу. Хорошо бы закинуть вещи в своё хранилище, но нет времени.

На плацу уже стоят ровные ряды курсантов. Я бросаю сумку на скамью и быстро нахожу свою группу, несусь к ней.

Вклиниваюсь в ряд в тот самый момент, когда офицер повернулся к нам.

Сокурсники морщатся и недовольно фыркают в мою сторону.

Никто в моей группе меня не любил — несмотря на мою вскрывшуюся высококровную родословную.

Раньше я этого не замечала. Ошибочно думала, что мне просто завидуют, а на самом деле…

На самом деле я потеряла уважение в глазах других с самого первого дня, когда Аурелия представила меня так, будто я её служанка.

А я как дура улыбалась, радовалась и была безмерно счастлива такому вниманию и чести со стороны своей дорогой сестрёнки.

Зоркий взгляд офицера Рональда Эрна — мужчины с короткой стрижкой и высеченными из камня строгими чертами лица — буквально впился в меня.

Казалось, он не видел никого вокруг, только мою запоздалую, взъерошенную персону.

Его взгляд, холодный и придирчивый, скользнул от моих ботинок, кителя и остановился на раскрасневшемся от бега лице.

На плацу воцарилась гробовая, небывалая тишина, нарушаемая лишь порывами ветра.

Здесь в зеленой зоне ломают первых. Показательно. При всех.

Я кожей чувствовала, как одногруппники затаили дыхание в сладостном предвкушении моего разноса.

— Курсант Дирсти, — упрекающий тон рассёк тишину, заставив невольно сжаться.

— Выйти из строя.

— Есть, — отсалютовав, делаю шаг вперёд.

— Наша звёздная гостья соизволила почтить нас своим присутствием. Почему опаздываете? Не говорите, что пришивали кому-то нашивку. Или чистили ботинки до немыслимого блеска, а свои забыли.

Я опускаю взгляд и поднимаю его к небу, мысленно ругаясь. Кто-то успел наступить мне на ногу в коридоре, оставив след. Я же таких мелочей просто не в состоянии была заметить.

Хотя это далеко не мелочи: за небрежный вид вполне могли не только дать штрафную печать, но и временно ограничить доступ к накопителю.

По строю пробежал сдержанный смешок.

Мои пальцы сжались в кулаках по швам облегающих брюк.

Раньше мне было стыдно, когда мне делали замечания при всех: я неуклюже сжимала плечи и опускала глаза.

Тело, конечно, помнило эту реакцию — кровь по привычке прилила к лицу, а затем отхлынула, оставив ледяную маску.

— Виновата, сэр.

Офицер сделал медленный обход вокруг меня, его взгляд выискивал каждую мельчайшую погрешность в моей форме.

— Посмотрите все, — он обратился уже ко всему строю. Его голос звучал так же строго, но в нём пряталась неприязнь к таким, как я, — «слабачкам».

— Образец для подражания. Потомственная военная династия, если верить громким словам. Дирсти, я читал биографию вашего деда. Он за свою жизнь опоздал ровно один раз — когда уходил в отставку. Вы же, судя по всему, готовы опоздать даже на собственные похороны.

Каждое слово било ниже живота. Не люблю, когда начинают упоминать моего деда, которого я знаю только по документам, бесконечным наградам и семейным портретам. Я никогда не буду достойна его имени, и об этом в Академии напоминают мне все преподаватели.

По рядам уже прокатывается откровенный смех.

Ногти впиваются в ладони. Смотрю прямо, не дрогнув. Горло сжимается от напряжения, но нельзя — нельзя возражать: каждое моё слово только ещё больше разожжёт желание меня высмеять.

— Так что, Дирсти? — продолжает командующий строем офицер. — У нас тут не светский раут, где можно появляться, когда взбредёт в голову. Здесь армия. Элита. Лучшие из лучших. Не из нерях и лентяев, курсант Дирсти. Или вы полагаете, что ваша фамилия даёт вам право плевать на устав? Что вы особенная?

— Никак нет, — отвечаю я спешно. — Виновата, исправлюсь.

Он наклонился ко мне так близко, что я увидела крошечный шрам на его скуле.

— Запомните, «особенная» курсант Дирсти, — прошипел он. — Здесь, в Военной Академии, вы либо кусок дер…, — он не проговорил слова, но все охотно подхватили очередными смешками, — которое пачкает мундир армии, либо сталь, из которой моя обязанность выковать нечто, хоть отдалённо напоминающее офицера. Понятно?

— Да… — выдавливаю из себя ответ, дышу через нос. — Понятно.

— На весь плац, не слышу! — рявкнул он.

— Так точно, сэр! Понятно! — мой голос прозвучал громко, и в нём было больше злости, чем страха.

— Отставить, — он брезгливо махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху.

— После занятий — наряд вне очереди. Уборка всех сортиров тренировочного комплекса. Чтобы блестело. Как сапоги… не ваши, — пренебрежительно хмыкнул он, — а всех курсантов. К отбою доложить лично мне. А теперь все в строй, кроме Дирсти.

Я вздрагиваю.

— Шагом марш на занятия! — рявкает он.

Строй дрогнул и тронулся. Мимо меня проходили мои сокурсники.

Стискиваю зубы и молчу, ловя на себе торжествующие взгляды. Ни капли сочувствия — лишь молчаливое одобрение решения офицера Эрна.

Остаюсь стоять одна посреди бесконечно огромного плаца.

— Это начало, Фрэнс, — шепчу я. — Зелёных ломают первыми. Значит, мне придётся выжить. И стать сильнее.