ГЛАВА 26. Самые разумные решения не всегда самые верные
Первое, что нужно усвоить во взаимоотношениях с другими людьми, — это то, что им нельзя мешать быть счастливыми — так, как они того хотят.
Мне снился быстрый бег, ветер развивал толстый, пушистый слой шерсти, подушечки лап упрямо прикасались к сырой земле, а острые когти взрыхляли почву, оставляя глубокие ямки.
Это была свобода в самом традиционном ее проявлении. Единственная моя отдушина. Человек никогда не может быть полностью свободным от любых условностей и тяготений материального мира, волк — да. Иногда стоит выпускать наружу звериную свою часть, игнорируя стандарты человеческого мира. Это ведь у меня в крови.
Я остановилась, глядя на полную серую луну, что выглядывала из-за ветвей густых многовековых деревьев. Весь мир сосредоточился на ней. С каждым днем я все больше понимала ее статичное величие. Вздернув морду вверх, к своей покровительнице, издала протяжный, закрученный вой, добавляя в него все свои чувства, соединяясь со светом покровительницы.
Рядом со мной, переполненные эмоциями, завыли еще четыре волка, выстроившись в шеренгу по две стороны от меня. Мои защитники и половинки сердца. Стражи одной маленькой, по сравнению с ними, рыжей волчицы-хранительницы. Белый волк, серовато-черный и два коричнево-белых. К каждому я привязана душой и телом. Каждого люблю, как себя саму.
Да, моя волчица полутонов не знала, если любила, то полностью, всем сердцем и навсегда. Другое для мира этих ипостасей не существовало. У волков одна любовь. Только у меня она поровну разделена на четырех мужчин.
Стабильные, спокойные грезы сна растворились, не особо рьяно выпихивая меня наружу в бренный мир, ласково вильнув напоследок хвостиком.
Первое что определила — кто-то меня обнимает, бережно и с трепетом. Причем, с двух сторон. Было очень жарко, но еще больше — душевно тепло.
Медленно разлепила сонные глаза и повернула голову сначала влево, потом вправо. Кристиан и Дерек, спят сном младенца, прижимают меня к себе, каждый на свой лад.
Попыталась подняться, по что-то тяжелое лежало на животе. Оказалось, туда Нэд положил голову, приплющив все, что ниже живота напрочь к кровати своим телом, а руками обнял мою ногу. Сон был настолько глубоким, что, кажется, мужчина заслюнявил мою одежду. Пока у него была что надо — половина ног свисала с кровати, но главное, что оттяпал часть меня себе.
Я бы не сдвинула и на миллиметр, даже если бы всем сердцем захотела. Не сдвинулся бы и валун под напором этих трех глыб, вот что я вам скажу.
За окном была кромешная тьма. Точно теперь не день. Прикроватные часы на тумбочке, освещаемые мягким светом луны показывали три часа ночи. Я проспала не меньше двенадцати часов и все это время, похоже, мужчины были со мной. Вспомнилась истерика, которая меня накрыла от слов мамы, и стало стыдно.
Кое-как смогла высвободиться, когда один из мужей во сне подвинулся, никого не разбудив. Правда, Нэд напоследок ухватился за голень, так и не разлепив век, все еще спал. А рефлексы у него хорошо настроены, знает, что хватать в первую очередь.
Спустилась вниз и поставила чайник, стала отстраненно клацать в телефоне. Свет не включала, иногда приятно посидеть и в темноте. Грустно смотрела на картинки с красивым маникюром. Мой уже давно ободрался, а указательный на правой руке и вовсе сломался, зацепился за дверь вчера вечером и треснул. Не привыкла я ходить с одним маникюром более трех недель. С учетом того, что сама кручусь в маникюрном бизнесе, позор мне.
Нужно каким-то образом съездить в старый дом за маникюрными принадлежностями, заодно захвачу и остальную барахло, одежду. Да и машину уже пора проветрить, совсем заржавеет, в Долине все, что ей остается — стоять во дворе и чувствовать на себе все невзгоды погоды и недоброго климата этой местности.
Заметила, что кто-то лежит чуть дальше на диване, только когда тело начало ворочаться и бубнеть что-то неразборчивое во сне. Испуганно взвизгнув, врубила фанарик на телефоне, чуть не упав с высокого стула. Оказалось, Ингард. Забрался в обуви на мебель и сладко спит, обнимая подушку с ручной вышивкой.
Я не стала его будить, работа у мужика тяжелая. Видно, приполз без сил совсем недавно, даже ботинки со ступней не стянул.
Похоже, нет смысла даже пытаться закрывать входную дверь. Мужики все равно как-то просачиваются. Уж не знаю, в какие щели.
Где-то через час времени в кухню спустилась мама, на ходу запахивая фиолетовый пеньюар и перевязывая его бархатным поясом на талии. Она включила свет, прошла к холодильнику, налила в стакан воды и, опершись об столешницу тазом, показательно на меня не смотрела, отвернувшись к окну, транслирующему пустую темноту. Квадрат Малевича, как увлекательно.
Тишина показалась нехорошей. Я знала это предзнаменующее молчание. Мама злилась на меня. Тихая ярость самая паршивая. В детстве именно такое ее поведение пугало больше всего. Когда не знаешь, чего ждать, хочется притянуть момент казни, быстрее пережить.
— Сегодня я уеду. — Наконец промолвила она, разбалтывая круговыми движениями в стакане воду, холодности ее голоса могли позавидовать айсберги. — Вещи уже собрала.
Я рассеянно кивнула, чувствуя себя неуютно. Честно сказать, не знала, как реагировать на это. Понятия того что правильно, а что неправильно смешались. Чего она хотела? Чтобы я приняла это или стала уговаривать ее остаться? Какой шаг на этом минном поле более разумен и менее травмоопасен?
— Так будет легче нам обоим, — добавила она внезапно сипло. — И я не вернусь к Роберту, жизнь человека слишком коротка, лучше прервать это сейчас, чтобы потом не было так ужасно больно. Я найду себе мужа здесь, как ты. Увы, всего одного, возможность стать хранительницей я упустила, это право ты унаследовала быстрее меня. Хоть мне еще нет и ста лет. — Родительница гордо поставила стакан в сторону и ушла к себе.
Я осталась сидеть. Ее слова были такими странными. Всю жизнь я думала, что она считает бабушку Милену извращенкой, живущей в свое удовольствие без забот и хлопот — привычных спутников жизни нормального человека. А оказывается, мать не принимала участие в жизни оборотней лишь по молодой глупости. Ей хотелось, чтобы Уильям бегал за ней, хотелось признания своей исключительной важности. А отец не стал возводить ее на пьедестал. Осознанно или нет, но все же, он подбил гордость молодой женщина, что была мною беременна.
Очень скоро солнце начало подниматься над уровнем горизонта, а Ингард — храпеть. Из окна восстание яркого светила над домами выглядело волшебно. Долина просыпалась и ее странное течение жизни возобновлялось.
Из соседнего дома, бодро шествуя по зеленой лужайке, вышла соседка, забирая газету, которую почтальон принес пятнадцать минут назад. Не знаю, каким чудом, но она заметила меня и дружелюбно помахала рукой. Я вымученно улыбнулась и кивнула. Думаю, она очень мила ко мне, но появляется в те моменты, когда я не могу ответить тем же.
Меня терзал один нерешенный вопрос. В последние дни это была одна из самых животрепещущих тем для моей психики, если не учитывать вчерашний бум эмоций.
Плюнув на все, кое-как собралась, натянула на голову капюшон и выбежала из дома, шустро направляясь в соседний квартал. Утренняя прохлада освежала и не давала забыться. Прохожих не встречалось, только в окнах некоторых домов мелькали сонные жаворонки. Утро вот-вот окончательно вступит в свои владения.
Мне пришлось просидеть на лавочке у аллейки еще полчаса, прежде чем из дома, на который я смотрела, вышли люди. Женщина, мужчина и ребенок. Чмокнув в щеку красавицу жену, которой с виду можно было дать лет двадцать, мужчина взял на руки насупленного маленького мальчика с веснушками, зелеными глазами и полненькими щечками, и пошел с ним крутой машине, выпущенной не более нескольких лет назад. Мать, главная женщина семейства трогательно помахала рукой, и лицо ребенка немного смягчилось.
Все втроем выглядели настолько естественно, что мне стало неуютно, словно я подглядываю в щелочку мужской раздевалки. Но почему внутри меня зреет стыд, когда вижу счастливую семью?
Уильям был счастлив. Совершенно точно. Любящая семья, дети, женщина, что стала истинной. Что может быть лучше? Все полноценно, правильно. Так, как должно быть у каждого.
Я не нужна ему.
Но не сказать, что я испытываю какой-то негатив по поводу этого. Мне нравится, что отец радуется жизни. Стоит ли ему рассказывать о себе? Тридцати годовалая доченька, как снег на голову. Это может вылиться в последствия.
Не уверена. Вдруг покажется, что я приперлась отобрать у него деньги, что он мне не давал в течение жизни, потому что не знал обо мне или, что намереваюсь рассорить его с любимой женщиной, становясь мессией мщения за брошенную маму?
Как все сложно. Не знаю, где правильная дорога, где моя.
Натянув капюшон на само лицо, побрела домой, по сторонам больше не оглядываясь. На телефоне светилось несколько пропущенных звонков от Ингарда. Недолго же спал, еще и семи утра нет. Видимо, государям долго дрыхнуть противопоказано, можно войну проспать или свой импичмент. Хотя постойте, он же монарх.
— Куда ты ходила? — Муж-король встречал меня настороженным взглядом с вздернутой бровью, будто на щеке не остался след от тесного соседства с бортиком дивана. Короче, натренировать строгий взгляд на мне у него получалось крайне плохо.
— Гуляла. — Я откинула куртку на диван и сама откинулась на него же, прикрыла глаза, прислушалась к себе — ничего бушующего. — Мне нужно, чтобы ты со мной кое-куда съездил. Только я за рулем, думаю, ты максимум смог бы вести карету. Да, автомобиль — так называется это металлическое устройство на колесиках. — Добавила в ответ на его недоуменное моргание. Иногда забываю, что он с шестнадцатого века не видел белого света. Впрочем, он неплохо справляется, уже даже научился обращаться с сенсорным телефоном.
— Хорошо, я только улажу некоторые дела в связи с тем, что меня не будет. — Без промедления ответил Ингард. С ним можно хоть на край света, никогда не откажет в услуге. Это ведь от того, что прошу именно я, да?
Я просияла и нежно обняла его, зарываясь лицом в широкое плечо. Приятно.
Через час мы уже были в пути, а за окнами машины мелькали пейзажи по обе стороны трассы. Путь был недлинным, но я рада была вырваться хоть куда-то, пусть и ненадолго.
Я оставила дома записку для мамы и других мужей.