ГЛАВА 25. Люди не меняются

Только действия человека говорят о его личности и его отношении к вам. Не верьте словам. Просто наблюдайте. И вы увидите истину.

Проснулась ближе к обеду, поспав не более пяти часов. Сладко потянулась, утыкаясь сонным лицом в подушку.

Мужчин заведомо попросила остаться в других комнатах. Хотелось уединения хотя бы во время почти здорового сна. Слишком много в последнее время вокруг меня событий и тех живых существ, что их воротят направо и налево, не читая правил и руководст по использованию чужого свободного времени.

Мужья покривились, но просьбе вняли, с кислыми минами разбрелись каждый в свой угол. Иногда бывает переизбыток мужского внимания, особенно когда каждый экземпляр на себя одеяло тянет. Боюсь перенасытиться этим.

Потянулась, сползла с кровати, нащупывая ступнями ворсистый ковер. Всегда отвратительно себя чувствовала, просыпаясь во второй половине дня, будто день выбросила в мусорный контейнер, но сегодня до полудня оставалось еще пятнадцать минут, посему настроение было не такое уж и паршивое. Даже более того — вполне сносное. Еще успевала побездельничать.

Даже нашла в себе силы приоткрыть окошко и мстительно улыбнуться промозглым тучам. Как хорошо, когда погода паршивая, когда ты собираешься сидеть дома, а не наоборот.

Волчица внутри лениво заворочалась. У нее тоже сегодня было домашнее настроение, но она бы не противилась, выкажи я желание размять лапки в лесу, перепрыгивая валуны и ломаные стволы деревьев.

Уши уловили какой-то гул, а следом глаза — нечто необычное.

Из леса выходила толпа оборванцев, зашуганно озираясь вокруг и на своих провожатых — двух оборотней из десятки древних. Едва ли на половине из мучеников была одежда. А на ком обнаруживалась, то порядком драная, словно ткань очень давно лежала в корнях деревьев под опавшими листьям, ожидая какого-нибудь оборотня, трясущего телесами после расторопного обращения обратно в посредственного человека.

Завидев чуть дальше белесую макушку Ингарда, едва ли не выпала из окна, так высунулась наружу. Он отдал какую-то команду двум древним, в приказном порядке взмахнув рукой и те повели куда-то десяток испуганных мужчин, без применения оружия, но явно с давление натуры древних альф. Сам Ингард ушел вглубь города. Выражения лица рассмотреть не получилось, но мне показалось, что он сосредоточен, в пылу работы.

Невероятно! Они выводят изгоев из леса! Король держит обещание. Все-таки человек слова.

Я хмыкнула, вспоминая о том, что он весь мой. И любит меня.

И я, в принципе, тоже не промах. Королевой вот стала. Спасла троих от участи стать теми самыми изгоями, да что там, нашу монаршую особо вытащила из задницы мира. Можно сказать, именно на мне все построилось, и склеилось. Не женщина, а мечта.

О том, что в комнате уже не одна догадалась, только когда чьи-то руки чувственно скользнули по плечам и сомкнулись в замок в районе груди, не позволяя вырваться.

— Как спалось? — мурлыкнул на ушко некогда холодный в интонациях Дерек.

— Хорошо. — Я обернулась в кольце его рук, заглядывая в раскосые глаза — самую красивую и глубокую часть его лица. Они всегда сдавали Дерека с потрохами.

Впервые за долгое время мы снова оказались одни. Я чувствовала себя перед ним несколько виноватой, хотя абсолютно не должна была впадать в эту эмоцию. Он знал, на что идет, знал, кто я и должен был изначально смириться, что не будет у меня единственным. У хранительниц так не бывает.

Только, судя по всему, смириться он не мог. И этот влюбленный, тоскливый взгляд вонзал иглы мне в сердце.

Почему я не могу сделать окончательно счастливыми каждого из своих мужчин? Я — причина их склок, недопонимания и болезненной ревности. Это плохо, ненормально. Хотя наши отношения в принципе не образец добропорядочности.

С первого этажа, проникая в проем открытой двери, полился вкуснющий запах чего-то съедобного. Живот издал звук пения простуженной оперной певицы, а Дерек прыснул, подхватывая меня на руки, как целлофановый пакет, резко и без видимых усилий, понес в ванную, что находилась за соседней дверью.

Умываться и чистить зубы при нем было слегка смущающе, потому, что примерно как-то так я и представляла себе семейную жизнь — с общими утренними процедурами. По правде сказать, именно семейного уюта мне и не хватало больше всего. Как-то у нас в доме с этим очень сложно, постоянно кто-то грызется. Хотя, чем не семья? Вполне себе среднестатистическая.

На первый этаж я спускалась у Дерека на руках, не напрягая перетруженные с утра походом к окну ножки, окутанная аурой любви и нежным взглядом, смогла окончательно расслабиться и вдохнуть свежесть сегодняшнего прекрасного утра. Моя жизнь прекрасна. Чего, спрашивается, кривлюсь? Руки, ноги есть, любящий мужчина… четыре штуки.

Оказалось, у плиты хлопотала не мама, а заботливый душка Нэд, на нем был бабушкин фартушок с розовыми рюшами и сердечками в белых каемочках, что казался детским на крупном, жилистом теле. Муж насвистывал что-то задорное себе под нос и пританцовывал, резво переворачивая блин на сковородке, как самый именитый мастершеф с десятком выпущенных кулинарных книг за плечами.

Мои мужчины вообще, похоже, поселились у меня. Особенно после просьбы Ингарда. Не думаю, что в его словах была особая подоплека, но мужья насторожились, слишком я для них важна и любима, чтобы пропускать такое мимо ушей. На лице сама собой проступила искренняя улыбка. Наверное, эта мысль теперь будет входить в список моих самых любимых догадок.

Родительница сидела у открытого окна и со смаком тянула сигару, время от времени постукивая ею об пепельницу, стоявшую на подоконнике у ее изогнутого локтя.

Также за столом оказался Крис, внимательно читающий газету, полностью сосредотачиваясь на информации, изложенной на развернутой странице. Кончики его волос были слегка мокрыми, видимо, недавно принимал душ. Он как раз откусывал тост, широко раскрыв рот, не отрывая зрачков от интересных строчек.

Нас с Дереком пока не заметили. Каждый был увлечен своим делом.

— Что пишут? — Протянула мама, нехотя кивая на газетку в руках Кристиана.

— Какой-то репортер жалуется, что все отели с сегодняшней ночи заняты бывшими изгнанниками. Король отдал приказ, и ими занимались с полуночи, отлавливая сбившиеся стаи на разных концах непроходимого леса. По словам тех волков, они посчитали, что их собираются отстреливать, поэтому и прятались. — Глаза мужа быстро бегали по сероватой бумаге. — Словно законы стаи ужесточились, а не наоборот — стали более демократичными.

Мать сделала затяжку, развеяла рукой дым перед собой и припечатала слегка сиплым голосом:

— Херня. — И зашлась сухим кашлем. — Кому нужна кучка одичавших мужиков, обгладывавших кости зайцев столетиями в том лесу?

Я сползла с рук Дерека и на ходу вырвала у матери сигару, возмущенно туша ее об пепельницу с черными бортиками, что невесть откуда здесь взялась.

— Ты не принимала утром таблетки? — Поджала губы, укоризненно смотря на нее, понимая без подтверждения, что так и было. — Мама, даже оборотни болеют! Психика — это не то, с чем стоит шутить!

— Вот пристала! Какое тебе дело до моего здоровья, думаешь, я не замечаю — ты ненавидишь меня! — В сердцах выпалила она, скидывая пепельницу взмахом руки со стола. — Ты была бы не против, даже если бы я исчезла, провалилась сквозь землю!

Сердце крайне болезненно сжалось, будто кто-то прямо-таки взялся за идею раздавить его, истерзать, те участки, на которых еще не было заметных ран, рубцов. Как бы я, в самом деле, не относилась к ней, услышать это было почему-то больно. Я не хотела слышать этих слов от собственной матери.

И правда, было бы мне легче, если бы она исчезла?

— Нет, — я почувствовала, как по щекам снова бегут горячие слезы, а душа бьется об стену извечного недопонимания, которое на периферии нашего с мамой пути не становится более прозрачным. Наверное, моя мать — человек, из-за которого я больше всего плакала в своей жизни. — Неправда! — Я закусила губу, чтобы позорно не разреветься при всех.

Развернувшись, ноги шустро понесли меня в комнату. Не хочу, чтобы мужья меня такой видели! Хватит! Я не соплюха — я сильная женщина!

Правда в том, что она всегда будет самым родным для меня человеком, как бы ни ранила. И это отстой. Здесь не будет счастливого конца. Она — то, что я никогда не смогу изменить, та, которую я не выбирала, но которая всегда будет моей частью, составляющей личности, примером с детства. Женщина, что меня родила. Мама.

Я сидела на полу, подпирая выпирающим со спины хребтом дверь и отчаянно обнимая колени руками. Слезы высохли. Они всегда высыхали. Оставались опустошение и непомерная слабость. Извечный сценарий самой частой драмы моей жизни.

Мне не нужно, чтобы она исчезала, но было бы легче любить ее на расстоянии. Именно. Километры спасли бы мою психику от медленного разрушения рядом с ней.

Наверное, прошло полтора часа как я сидела и пялилась в одну точку.

В дверь тихо постучали. Мужья чутко уловили мое стабилизировавшееся состояние, и пришли утешать, когда поняли, что желание быть в кромешном одиночестве слегка поуляглось и проснулся неестественный голод к самокопанию.

С усилием отползла от двери и потянула за ручку, не поднимая пятую точку с ковра. Глаза опухли, превратились в щелочки, страшно было представить, как выгляжу со стороны. Но я не собираюсь этого стыдиться.

Сразу же оказалась в объятиях трех пар рук, в плену теплых слов и успокаивающих поглаживаний. Только рядом с ними я могу быть собой. Кажется, в том коконе я и заснула, убитая истерикой и недосыпом.