Глава 17

Думала слезы мои в ту ноченьку кончились. И ошиблась.

“Яринушка?”

—  Ох! Чего это я? Нахлынуло чего-то, —  так задумалась, вспоминая, что забыла где я.

“О сестрах печалишься?”

Я кивнула, позабыв, что темень непроглядная кругом. А ведь вовремя мы тогда из дому с сестрами ушли. Спалили нашу кривую избушку, взял кто-то грех на себя. Зародилось зло в головах людских, уже не выведешь. Сгинула та деревня через пару годков. Как есть сгинула. Мор в нашем краю случился, да они к ведьме боялись соваться, после того, что с нами случилось, а когда пришли —  поздно уже было.

Так и стояли еще два года дома брошенные, пустые. Так наставница велела и всем окрестным приказала —  ни ногой. Слушались ее крепко. А потом спалили проклятое место, огнем очистили. Только так там и не прижился никто. Заросли поля, да деревня лесом.

А сестер, наставница моя, хорошо пристроила, в другом поселении и все там у них сладилось. лучше не придумаешь. Замуж вышли быстро и за справных парней, толковых. Любо-дорого смотреть. Как она ушла, я за ними приглядывать стала. Хоть и ведьмой я стала, да люди меня там уважали и сестричек никогда не забижали. Да не за то, что я им родня, а потому как хорошие они, с понимаем, работящие, да добрые.

“А я тебе поведаю чего, —  говорит тут мой котик. —  Уж не знаю, сколько годков прошло, я ж со счету давно сбился, только в лес ко мне зашла один раз девчушка. По грибы чтоль пошла, аль по ягоды, да заплутала. Села на пенек —  плачет, да так жалобно. Услыхал я ее. Чудно мне стало. Люди моего леса сторонились всегда. Хоть и понимания не имеют, а чуют, что плохое тут место. Давно я их не видал. Пожалел ее и вывел на опушку. Потешная она такая. Приходила ко мне иногда”.

—  Ты к чему это, Васенька, припомнил?

“Да к тому, Яринушка, что вот чтоб хвост у меня облез, а на тебя она была похожа. Как две росинки прям. Я аж обомлел, когда ее увидал. Хошь верь, хошь не верь, а так оно и было”.

—  На меня? С чего бы?

“А с того, что прижилась и не сгинула еще кровь твоя в людях. То ж не иначе, как от сестер твоих кровиночка”.

—  Кот ты мой — баюн, —  погладила я его. Ишь как старается, чтобы я не кручинилась. А сама… Чую будто узел в груди развязался и дышать легче стало. Улыбаюсь, сама не пойму чему. Может и правда? Сестренки мои детишек много нарожали. Может, и правда, не пресекся род наш?

Зашуршало тихонько в уголке. Хоть и не видать, да тишина такая —  как не услышать?

—  Вааась, —  шёпотом позвала я своего котика.

“Что стряслось?” —  он аж переполошился.

Я рукой его придержала, чтоб не шумел.

—  Мыша там.

“И чо? Яринушка? Ты меня, ведьминского кота, с кем это попутала?”

Обида такая потешная в голосе проскользнула, я смешок в кулачок сцедила.

—  А ты ее словить сможешь? Только не придуши на смерть.

“Да на что она тебе?! Думаешь, на них дольше проживем? Так она одна и не вкусные они. Я до сих пор помню”.

—  Лешему весточку послать.

“А! Ты ж говорила, что сдружилась с ним. Вот я недалекий. Сырой-непропечонный! Стар совсем стал. Ох, стар!”

Отошел от меня котик тут же, мне без него тут же так зябко стало. Но окликать и отвлекать от важного дела его я не стала. А кругом темнотища такая, что у меня уж круги цветные перед глазами и казаться стало, что нет тут кроме меня никого.

Аж вздрогнула, когда Васенькина шерстка ноги моей коснулась.

“Держи”.

Мышонок махонький, сердечко колотиться, как заполошное.

—  Тише, маленький, тише. Не бойся, не обижу.

Добежит ли, хватит ли силенок? Надежда на то еще меньше, чем этот малышок. Только другой-то не было. Пошептала ему на ушко, да отпустила.

“Совсем ты без сил. Разве ж это дело? Еще и не ворожила, а сейчас свалишься”, —  неодобрительно заметил мой котик.

—  Я так думаю, это из-за того так выходит, что тело не мое. Не привычное оно.

“И то верно. Тебе ж и спать теперь надо чаще небось? Может приляжешь?”

—  Простужусь еще, —  улыбнулась я. —  Сундук спать маловат, а на полу стыло, да и грязно.

“Да рази я такое позволю? Совсем ты меня не ценишь. Остудиться она. Скажешь тоже”. —  проворчал он.

Помолчали мы немного. И правда зябко. Ждать еще тяжелее, чем совсем ничего не ждать. Пусть и маленькая совсем надежда.

“Яринка! Вот мы ж с тобой дурные!”

—  Что такое, Васенька?

“В сундуке зелья же есть! Ты б поглядела, может и сгодиться чего. Раз ты сейчас совсем как человечка и тебе они гожи!”

—  Да как я их посмотрю-то? На ощупь чо ли?

“Нда. Отдохнуть тебе надобно. Всенепременно. Про перышко уже позабыла?”

Я встрепенулась и по лбу себя шлепнула. Ну ведь и правда! Совсем ничего не соображаю! Сама перо спрятала и сама же тут же забыла. В темноте сидим столько времени!

—  Не ругайся, Вася. Скоро я совсем как прежняя стану. Ты не сомневайся. А пока ты за мной приглядывай, направляй.

“Да я тоже хорош. Знаю, что наладится все скоро. С кем не бывает, столько событиев”.

Достала я перышко. Словно гора с плеч свалилась. Хоть и не могло оно нам выбраться помочь, а все как-то легче.

Полезла в сундук. Делом занимаясь, и ждать легче.

Мои склянки и будто не мои. Все в головушке моей смешалось. Раньше не глядя любой с полки брала, что надобен и искать не надо было. Теперь каждый открыть пришлось. Не так уж много их и осталось… И двух десятков не наберется. Да что теперь кручиниться?

Большая часть просто пустые, оказались. Выветрились и из закрытых бутылей за тыщу лет. Вода редкая из горного источника сохранилась. Поразительно прям. И бутыль и источник не сгинули. Я заодно напилась всласть. Даже не заметила, как в горле пересохло.

В некоторых склянках уже не зелья, а не пойми что. Ни я, ни Вася не определили, что то было. Никаких свойств волшебных или хоть лечебных не осталось.  Эти сразу на пол в углу вылила.

Два бутылька осталось одинаковых. И никак я не могла сообразить, что в них раньше было. Стекло прозрачное, как слеза, словно туман внутри заперт. И чуть свет от них идет, а на ощуп теплые. Не помнила я такого.

—  Аж боязно открыть, — сказала я котику.

“Так давай я открою”.

—  Не надо. Сама я. Это я так, для смеху сказала.

Открыла. Ниче не случилось. Но только наклонилась я, чтоб запах почуять —  мне в лицо —  пара облачко! Я его еще и вдохнула!

—  Это не мое зелье!

А булытек уже пустой. Вася на меня испуганными глазами глядит.

“Не ведаю я, Яринушка, откель они взялись! Как есть правда то!”

—  Да чего ты клянешься, да каешься? Разве ж я тебе не верю?

“А что за зелье-то?” —  осторожно спросил он.

—  Сама не пойму…

И тут как почуяла! Не мое это зелье! Как есть не мое! Сама я не замечала, что и замерзла и устала. А теперь будто ручеек теплый, вешний по жилам да венам побежал. Усталось смыл как пыль.

“Яринушка! А с рученьками твоими что?”

Гляжу и диву даюсь! Никогда такого я не видала! Во врачевании я сильна была, хотя больше, конечно, со зверьем управляться умела, то мой самый важный талант был. Но чтоб вот так, да прям на моих глазах —  царапины, да синяки сходили? Никогда не видала и не ведала, что так возможно!

Тело силой налилось, боль ушла. Не особо веря, я размотала тряпки кровавые на ногах.

—  Как это?

“Как это?”

Одновременно воскликнули и переглянулись мы с котиком. Он тоже такого дива еще не видал. Раны затянулись почти —  как их и не бывало! Ведьмины средства сильные, от любой хвори, но так вот разом, да любую рану —  не слыхала, ни читала в книгах мудрых и наставница ничего о таком мне не сказывала. Сила ведьмовская только как была так и осталась.

Уставилась я на пустой бутылек в своей руке, а потом на второй —  целый еще.

—  Не мои то зелья, что не говори.

“Да кто ж их сюда подкинуть-то мог? Ну сама рассуди!”

—  Не знаю я, Васенька. Я про такие зелья и слыхом не слыхивала. Куда уж мне их творить.

“И я не слыхал, —  покачал головой мой котик. —  Окромя той ведьмы, что дом наш прокляла, тут никого больше не было. Вот чудно”.

—  И зачем ей тут такое сокровище прятать?

“Вот и я не пойму. Как не рассуди —  незачем. Грабить ведь нас она пришла”.

—  Я б еще поверила, что обронила случайно. Так два же бутылька. Как не заметить такую пропажу?

“Чудно. Вельми чудно”.

Еще как… Гляжу на сокровища такие и прям горько на душе стало. И зачем они? Кому помогли, кого спасли? Мне? Так не к чему уже. Дольше помирать буду только. То может от ран какая лихоманка бы меня побыстрее прибрала, мучиться не так долго, да не смотрела, как Вася изводится. Он-то может еще и выберется из ловушки.

Ему, конечно, ни словечка не сказала. Только он на то и ученый, что и без слов все понимает. Прижался ко мне теплым боком, да замурлыкал.

Перебирала, что в сундуке осталось. Усталости как не бывало. Дай думаю делом займусь. Вытянула из подола нитку и стала бусины на нее низать. Пять низок получилось. Потом мусор весь повыкинула, сложила все порядком. И узел распотрошила. Чего, думаю теперь-то? Вряд ли кто когда найдет вещи эти, да тут будто и не к чему, а хочется, что бы все порядком было. Как у хозяйки в хорошем доме —  все рядком, да ладком. Наследство последней ведьмы Ярины. Только чужое зелье я все из рук выпускать не хотела.

“Ты ж начала, да так и не закончила”.

—  Ты о чем Васенька?

“Да все о том же. Про вас с князем”.

—  И правда. Ну вот и ладно, что забыла. Дело вот сделали, —  закрыла я сундук, —  теперь и побеседовать можно.

“Кабы я знал! Кабы ведал! Зачем я тебя отпустил? Отвел бы его в лес, да бросил волкам на растерзание!”

Замотал башкой Васенька, голос такой —  щас с тоски удавится! Кинулась его обнимать и гладить.

—  Ну, что ты? Что ты? Да рази можно так? Ты ж кот не простой, должен все понимать. Гони мысли эти. Не смей зерно черное в сердце хранить. Тебе же самому от того только хуже будет.

“А будет ли, Яринушка? Ты помрешь ежели —  так и знай. Я один больше не останусь. Нету на то больше моей моченьки!”

—  А я помираю что ли? Вот дурачина ты, простофиля! Нам с тобой еще долго жить — поживать, да добра наживать. Ишь! Удумал! “Помирать” он собрался. Нету на то моего тебе позволения —  так и знай!

Поплакали тишком, теплом своим делясь. Не было у меня роднее его никого. Кто ж знал, что только найду котика моего, так снова расставаться надо на веки вечные? Но все же встретились. Повидались на последок. Хоть и обидно было так глупо умирать, а все же вместе не так страшно.

А после уж, я начала свой рассказ.