Глава 18

Хоть и связал мне руки князь, да к седлу конец веревки привязал, а все же не сильно гнал, за собой волоком не тащил. И все одно —  путь не близкий, устала я. Не захотел в моем доме он даже переночевать, вытащил на улицу. Шли недолго, в лесу ночевали. Потом день шли и еще одну ночь в лесу провели, только к концу второго дня пришли, наконец, в его вотчину.

Десяток слов за все время только и сказал, мне рот завязал. Опасался небось, что я его словами тайными заворожу. Зыркал только глазищами своими черными. Тревожно мне от этого становилось.

Нет, страху не было. Я ж наивная думала —  правда за мной, так чего бояться? Да и амулеты черные я с него сняла. Больше ничего сделать не успела, да то не беда. Он молодой и сильный, сам справится и от напасти избавится, только дольше. И на это надежа моя была, что проясниться взор у князя, поймет кто ему враг, своим умом дойдет.

Но взглядами своими он меня изводил. Особенно по ночам, когда у костра сидели, время коротали в отдыхе. Чуть не сильнее огня он меня ими жег. Думал может, что я не замечаю?

А еще когда кормил, да поил меня. Опасаясь, предупредил, прежде чем кляп убрать, что ежели словечко скажу, больше кормить меня он не будет. Я кивнула. Поверил. Рук только не развязал. Не побрезговал, баклагу свою поднес мне к устам, дал напиться вволю. А потом и хлебом покормил.

Я глупая, сначала решила — чего мне бояться, глаз не отводила. Да только, чудно так все вышло. Он на меня смотрит. Я на него. Поднесет кусок —  кусну. Дерзко смотрела, ведьма я аль нет? Только и он очей не прятал. Черные, как омут, утонуть можно. Жарко даже стало. Сердечко холодное затрепетало будто. Чую щас щеки жаром запылают. Вот срамота!

После этого, я зареклась с ним в гляделки эти играть. Только под ноги и по сторонам смотрела, будто нету его. Только как чутье-то обмануть? Чудно и тревожно. Не слишком ли часто князь на меня поглядывал? Может чего задумал? Так и гадала о том всю дорогу.

Хороша вотчина князя, ничего не скажешь. Оплот вокруг надежный, рати на башенках, терем княжий большой, с дали видать, да и городишко вокруг него. Хорошо тут людям, вот и набежали под руку надежную.

Только во двор конь ступил, из хором выскочила молодая боярыня. Сразу я поняла, что это невеста его и есть. Так спешила она, что в чем была в теплой горнице, в том и на улицу кинулась. Мамки-няньки за ней бегут, причитают, платки пуховые, да шубу за ней волокут.

Таких красавиц мне видеть не приходилось. Вся она будто светом наполненная, да такая гладенькая, да ладненькая, что и не описать. Чего не возьми —  очи ясные, бровки в разлет, щечки кровь с молоком, губки алые, коса золотая ниже пояса, ручки белые, да нежные. Спереди заглядишься, сзади залюбуешься.

И кинулась она на грудь князю, в очах ясных слезы. Всякому видно —  извелась девка в тоске и тревоге.

—  Друг ты мой сердечный! Вернулся! Я глаз не сомкнула, за тебя тревожась. Ратей во все концы разослала, а от них не весточки. Сердечко бьется, чует беду, нет мне покоя.

—  Будет тебе, будет, Василисушка. Разве не видишь, что зря полошилась? Жив-здоров я. Вернулся вот.

—  Вижу, —  улыбнулась она сквозь слезы. —  Без тебя и днем темно было. А теперь вот просветлело в раз.

—  Ну хватит тебе. Люди смотрят.

Гляжу на них и диву даюсь. Пара конечно красивая —  глаз не оторвать. И он и она друг другу под стать. Только князь будто не слишком обрадовался встрече долгожданной. С чего бы? Какое ему дело, что люди смотрят? На то он и князь. Кто для него смерды, да челядь?

—  Устал ты, вижу. Пойдем скорее в горенку. Напою, накормлю, да почивать уложу. Измаялся ты совсем, друг мой сердечный.

Спорить с тем он не стал. Но допреж, малому служке на меня кивнул:

—  Запереть, —  сказал. И добавил: —  В кладовой. Покормить не забудьте.

О, как. Я виду конечно не подала, но слышать такое было радостно. Ведь ежели в кладовой, то и в теплой половине. А вот если бы в “холодную” велел, то дело было бы совсем плохо. Значит недолго мне осталось, все уже решил князь и слушать меня не станет.

—  Кто это, Воронеюшка? —  не стерпела и полюбопытствовала Василиса.

Как на диковинку она на меня смотрела, но без злобы или опасения.

—  Не твоего ума дело. Зазябла ты, пойдем.

Рано я обрадовалась. Малой скорый, да сноровистый. В кладовой клети меня запер. А потом вернулся, с рук веревку срезал, только я и вздохнуть не успела, руки-то в кровь стерла, заледеневшей пенькой, да затекли совсем, а он на них железные наручи с цепью замкнул уже. Да цепи не простые, а заговоренные. Только после этого он и кляп с меня срезал и со мной заговорил.

— Ты кто ж такая будешь-то? То что ведьма я и так вижу, а вот из каковских?

—  А ты нас всех на перечет знаешь?

—  Всех не всех, но видать приходилось. Одна мне жизнь спасла. Отпустил князь домой, мамоньку старую проведать. Крыша у ней в доме совсем прохудилась. Понесла меня нелегкая в лес за дранкой, пожалел денежку. В нору провалился, да ногу-то и сломал. Думал помру там. Она меня нашла, да вылечила. Колюжная ее люди звали, слыхала ли?

—  Слыхала. Соседки мы с ней.

—  Соседки? Ты не Ярина часом?

—  Она и есть.

—  Вот оно как. Ну добро. Ты сильно-то не переживай. Ежели провинилась перед князем в чем, гордость поумерь, да повинись сама. Он у нас строгий, но справедливый. То все знают и вельми его за то уважают. Потому как для него что боярин, что простой человек —  все едино.

Отогрелась, поела, да поспала в волю. Скучно хоть песни пой, али сказки складывай. Да не до пения мне было. Оковы свои все обсмотрела. Диковинка же редкая, раз ведьму сдержать могут. Знаки на них были мне незнакомые, все их я крепко запомнила, чтоб потом с Васей поделиться. Кто знает, что за ведовство такое, может и сгодиться когда.

Парень тот, Митька звали, приходил меня кормить, болтун тот еще, но я и ему уже рада была. Все князя нахваливал, как купец худую холстину. И тут он хорош и тут пригож. А невеста его так и вовсе лебедь, а не девица. Добрая, да красавица писаная, каких на всем белом свете не сыскать.

— А чего ж она в доме жениха живет? — не сдержалась я. — Отчего не у родителей? Не срамно то?

— Много ты понимаешь. Она дева строгая, себя блюдет. Живет в женской половине, куда и князю хода нет.

Как же! Кто ж его в собственном доме остановит? Но вслух я того говорить не стала.

— А вообще как получилось-то. Сиротинка она, горемычная.

Это она-то горемычная? Какой же я тогда, да сестренки мои, должны быть? И не в том суть, что княжья она невеста. По личику ее, да ручкам холеным не скажешь, что бедовала девка. На силу смолчала и в этот раз.

— Матушка ее давно померла. А батька воевода большой был. Только сговорился с князем о женитьбе — пошел в поход, да там и сгинул. Ну а князь наш, чтоб не обидел кто девушку одинокую, ее к себе в хором и забрал, со всеми мамками и няньками. Да и свадьба у них скоро, чего там рядиться-то? Все ж видят, что хорошая она, себя блюдет. И князь ее почитает, бережёт.

Вот оно как. Сиротинка да не совсем. Только вот все одно меня всегда в недоумение приводило. Среди нищих сиротой быть — проще помереть, все тебя гонят, словно ты в том виновата, что живой осталась. А средь знати — все жалеют и с особым отношением к ним. Почему так? Да чего уж там? Горем мерятся — никогда правого не найдешь.

— Так уж и бережёт? — спросила я со скуки. Этому баюну только дай повод, весь день язык чесать будет. А мне скучно, мочи уж нет, не привыкла я без дела сиднем сидеть. — Ты б девок прислужниц ее послушал. Они тебе нарасскажут, как оно там на самом деле.

— Нечего им болтать, вот и не рассказывают, — выдал сам себя любопытный парень, и не заметил. — Да и не без глаз люди, а их вон полон терем. Говорю же — князь наш честный мужчина, благородного роду. Это тебе не голодранцы деревенские. Он слово дал и то камня прочнее. Да если хочешь знать, он даже свадьбу отложил.

— С чего бы это?

— Так день был назначен, аккурат через месяц после того как батюшка Василисы Милентьевны помер. Кто ж знал, как все повернется? Сказал тогда наш князь — не гоже то, неуважительно. Некуда торопиться.

Все удивительней и удивительней мне то было слушать. Ежели между людей любовь, неужто кто устоять сможет? Не сказала бы, что князь мужчина холодный. Скорее уж наоборот. Такой любовью своей опалит — век его не забудешь, из сердца не вымешь. А тут краса-девица, почитай жена его перед людьми и Богами, а он ее и перстом одним не тронул?

Да еще и свадьбу отложил? И что это за причина? Покойнику-то какая с того печаль? Ну тогда уж — вроде как и радостно ему должно быть с того, что дочь пристроил к мужу хорошему? Тьфу! Вот ведь небывальщина какая в голову лезет с тоски и скуки. Мертвый он мертвый и есть. Нечего вокруг него хороводы водить. Нечисто тут дело с князем, ох нечисто!

— Заболтался я с тобой. Мне ж идти уже надобно, — вспомнил вдруг Митька, миску пустую подхватил.

— А ну стой! Куда?

— Ох и дерзкий вы ведьмы народ. Не твоего ума дело, куда мне надобно. Ишь — отчет она требует.

— Да иди ты хоть к лешему, поганки считать. Могу познакомить. Мне до того дела нету. Только допрежь меня куда надо своди.

— Ох. Запамятовал я.

Вообще-то он предлагал мне ведро поганое для нужды поставить, чтоб не ждать его. Только я ему в ответ пообещала, что ведро то, у него же на голове и окажется, как только он с ним порог переступит. Гадость какая. Потерплю уж как-нибудь.

Повел он меня. Тут рядышком отхожее место было. На улицу только выйти, во двор внутренний. Вышли, я у порога остановилась. Пожмурилась на солнышко. Ветерком свежим дышу не надышусь.

А тут конь заржал, суета какая-то. Глаза раскрыла — князь. Конь под ним пляшет. Но он его быстро к порядку привел, тут и конюший к нему кинулся. Здоровущий мужик, борода на половину седая, веником.

— Ну, что ж ты князь! Я ж говорил, не дави сильно. Чуткий он.

— Не серчай. Моя вина, — потрепал Вороней коня по шее, а потом в сторону взгляд бросил, как раз, где я стояла.

Надо же. Мужик сиволапый самого князя обругал. Где такое увидишь? А на меня чего глазел? Срамно что ли? Да мне-то какое дело, как тут у них заведено. Пошла я за Митькой по своим делам.

— Князюшка, свет мой. Что тут за шум? Стряслось чего?

Во дворе будто еще светлее стало. Не пойми откуда Василиса свет Милентьевна явилась.

— Ничего не стряслось. Конь молодой еще, не объезженный, забаловал чутка. И князь не привык к нему еще, видать слишком сильно стиснул бока, — с поклоном ответил конюший.

Девица мимо него прошла, будто кроме князя и не видит никого. Руку протянула только к нему, а конь опять за свое. Заржал тревожно, да взбрыкнул и боком, боком пошел. Василиса не ожидала такого и отскочить в сторону не сообразила — он ее и толкнул. Она на спину, в самую грязь им снега с соломою.

А с конем будто неладно что-то — не слушается князя и не подпускает никого, на месте не стоит и башкой мотает. Вороней на спине его крепко держится, но спрыгнуть наземь конь ему не дает. Сильный он, но коли понесет конь, цели ли будет? Сильно врядли, если насмерть не расшибется.

Сама не знаю, с чего я к ним кинулась. Что мне за печаль? Только ноженьки сами понесли вперед.

— Куда ты, шальная?! — кричат мне. — Зашибет!

Да только разве ж то бывало, что зверь какой меня не послушался? Цепь на руках только мешала, но все же дотянулась я до морды лошадиной, поймала повод. Перестал конь башкой мотать, остановился в тот же миг. Я ему шепчу слова ласковые, по шее глажу, щекой у его щеке прижалась.

А князь пока сдержать коня пытался, тоже к шее лошадиной склонился. Так то и вышло, что в глаза мы друг другу смотрим, да отвесть никак не получается. Ну что за притча?