Глава 19

—  Что ж ты творишь, окоянная! Ты пошто князя сгубить решила?

Словно ушат воды на меня вылили. И сызнова на ново… И куда меня леший понес? Не ты ли Ярина зарекалась князю помогать? Мало тебе было одного разочка? А тут ужо вон оно как — меня же, за подмогу мою, виноватой сделали.

Отпустила я повод, в единый миг в себя пришла, да повернулась на крик.

Мамки-няньки барыню из грязи уже вытащили, квохчут вокруг нее, как наседки над золотым яйчком. Да только разве ж такую грязь платочком смахнешь? Вона и на щечке беленькой брызги, да соломина прилипла. С шубы богатой жижа мутная стекает,  шапка набок съехала. По мне так, и все это вместе и в раздел, красу Василисину не портило. Разрумянилась только, да глазищи от гнева сверкают —  аж дух захватывает.

—  Странные твои слова, сударыня. Где ж ты увидала, в том что конь взбеленился, мою вину?

—  А то чью же? В жизь такого не бывало, чтоб князь, да коня приручить не смог. А как ты появилась, так сразу напасть случилась. Что это, как не сглаз твой?

—  Вот спасибо тебе, сударыня. Очи мне открыла. Я-то жила до сей поры и не ведала, какая я ведьма великая. Это ж надо —  взглядом одним и коня с ног свалила! И оковы заговоренные мне не помеха, —  потрясла я запястьями.

Народ вокруг столпился, но пока не определился на чью сторону встать. Сивобородый вроде как даже вступился за меня:

—  А ведь верно говорит.

Василиса обожгла его единым взглядом, он и замолчал. Хотя народ все же шушукался и вроде как согласно со словами конюшего.

—  Язвить удумала? Да как ты смеешь! Князь!

Вороней с коня уже сошел, только отчего-то к невесте своей не подошел, а встал вроде как между нами. Вот и пойми его. Василиса к нему кинулась. Ну прям голубка белокрылая за защитой к соколу гордому. Рученьки белые на грудь положила, хотела и голову на плечо склонить, только князь маненечко отступил, не позволив этого.

—  Зря ты такой шум подняла, Василиса. Конь больно горяч, моя то вина, что не управился. А чтоб ведьмы да вот так, взглядом одним с ног сшибали, это уж и вовсе не бывальщина какая-то. Надумала ты что-то с перепугу, вот в голове и помутилось.

Дева уставилась на него в изумлении, так и подмывало ее ответить, да видно было, что все же на людях она не желает с князем их спорить. Но все же не утерпела, хотя голос и поумерила.

—  Что за сила у ведьм рази ж кому ведомо? Скрытные они, все таяться, да не спроста в стороне от честных людей держаться. А только не приключалось с тобой такой оказии пока она не появилась.

—  Ступай в терем.

Даже у меня будто пером мокрым провели вдоль хребта, от слов князя. И голоса не повысил, а стужей зимней, лютой повеяло. Василиса на него уставилась, будто не веря, а потом слезы у нее как брызнули и убежала она, няньки за ней, гомоня.

—  В чертог ее.

На меня даже взгляда не бросил, а только повеление в миг исполнили. Выскочил из толпы Митька, что меж людин хоронился и повел меня в княжый хором. Я глупая еще обрадовалась. Думала —  наконец-то хоть решиться все, как только освободит меня князь, домой уйду сей же час. Тяжко мне тут. Людей много, отвыкла я. И князь… Растревожилось сердечко девичье из-за него. Не надобно мне этого, совсем не надобно. Моя дорожка в эту сторону давно бурьяном, да поросой горькой поросла. Ведьма я и тем все сказанно.

Ждать недолго пришлось. Я и рассмотреть толком хором не поспела. Видать дела тут государственные князь вершил. Стол, богатой резьбой украшенный, кресло, у стен сундуки, да лавки. Светцы диковинные для свечек, светло от них небось как днем. Чудные, не видала никогда такого воску. Белый, как снег. Принюхалась —  не пойму. Вроде бы дух травный, а какой? Но тут князь пришел.

—  Ты что делаешь?

—  Свечки проклинаю.

—  Потешница ты, как я посмотрю.

—  А что думаешь, ничего сделать нельзя?

—  А что со свечками ты сделаешь?

—  Почему же сразу я?

Не злой пришел и говорил, не то чтобы ласково, но без подсмысла.

—  Прямо говори. Нечего без дела языком узоры плести.

—  Дух у них странный, — и правда, что это я все с ним вроде как поспорить стремлюсь? Чего все цепляюсь? Зачем словно разозлить его хочу? Зачем, Ярина…

—  Ничего не чую.

Вот чудной. Ничего он не сказал, да только взял и к светцу подошел, а потом и склонился и понюхал свечку.

—  Где тебе спознать. Ты травы чуять не привычный. Поджечь бы.

—  Васька! —  побуравил меня взглядом, да так крикнул, у меня аж внутри дрогнуло. Да еще имя это. С перепугу подумала — чего это он моего кота звать удумал, да так не вежливо?

Малой прибежал, с котиком моим тезка. По слову княжьему огня принес и свечки зажег. Вот же тоже поразительно мне — никакого удивления не показал, что это посеред белого дня свечи палить удумал хозяин, все скоро, как велено исполнил. И правда уважают, а не бояться Воронея люди его. Как не посмотри.

—  Одной довольно, —  сказала, он на князя сначала глянул, тот кивнул.

Как только малый вышел, я тут же свечку задула. Дым от фитилька легче чуять. Только едва принюхалась, как отодвинулась, рукавом лицо прикрыла, да ладошкой помахала, чтоб развеять скорее.

—  Что там?

—  Голова у тебя к ночи не болела часом?

—  Было такое.

—  А почивал ты крепко, князюшка?

—  Никогда не жаловался. Тут не скажу.

—  И сны не тревожили? Или может спишь ты всегда не просыпаясь до самого рассвету?

—  Сны тяжелые были. Утром как чумной бывало. А вот, чтоб просыпаться… Почивал я всегда хорошо, да чутко. Но в последнее время и верно. Как лег, так до утра и не шелохнулся. Намедни проснулся, рука так завернулась, что бесчувственной сделалась.

— Ну ты сам все смекнул уже поди, мне прибавить боле неча. Откуда свечки те взялись тебе больше моего ведомо.

Сызнова он принялся во мне дырки глазами своими черными буравить. Так я ж чо? Как есть все правда истинная! Ни прибавить, не убавить. В чем тут моя вина?

А в глаза ему смотреть моченьки моей уже не было. Не стерпела, да опустила я очи. Пуще того испугалась, как бы щечки не зарумянились.

А тут Вороней ко мне как подскочит, да за плечи схватил.

—  Да зачем ей это? Вы ведьмы говорят вельми мудрые, так скажи мне хоть ты! Разве ж я к ней не с добром? Приютил, берег, скоро княжной моей станет. Так зачем ей меня губить? Одурманивать, да амулеты те еще. К чему это?

Сама себя я не пойму. Слушаю и вроде слова все правильные. А мне отчего-то обидно их слушать. Из-за того, что про другую у меня спрашивает, почитай женой ее уже величает? Чудно.

Повела я плечами, чтоб не тискал. Да разве он послушает? Еще встряхнул меня. Тогда только в глаза ему посмотрела, разозлилась.

—  Почему меня о том спрашиваешь? Не ведаю я. Мудрые ведьмы, али нет, но всего что на свете делается и мы не ведаем. А у людей какие мысли тем паче. Сам думай, кого ты пригрел. Я тебе ни словом единым не солгала. Все как есть рассказала и указала откуда бедой веет. Чего еще тебе от меня надобно?

Отпустил меня Вороней. Да видать горько ему на душе, сомнения его раздирают. Мечется, пестами волосы ворошит.

И сама не знаю, что меня будто в бок кольнуло. Что за обида во мне взыграла? На Василиску эту, обманщицу подлую? Да больно она мне нужна. И так ясно как день, личиком она только бела, да душа у нее черная. Иль может Воронея сызнова пожалела? А он мне и с приплатой не нужон!

—  Ежели все же мне не веришь, могу я ведьмовством своим доказать, что не обманула я тебя.

—  Как это?

—  На амулетах черная ворожба, она как дух смрадный тяжелый, так просто не развеется. Но коли здесь тот кто ее сотворил, можно сыскать. Тот человек тем духом весь просмердеть должен. Простым людям того не понять. Они глазам верить привыкли. Разве что малые пока еще совсем. Да кто их слушает —  ну плачет дитятя и плачет. И еще звери его очень хорошо чуют.

Про последнее я только сейчас припомнила. И как же я сразу не смекнула! Еще диву далась, от чего это конь княжий забаловал, да взбесился. Вот же лиса! Вор кричит бей вора!

—  А чего ж ты до сей поры его не учуяла?

Усмехнулась я, да руки подняла с кандалами зачарованными.

—  Сам же силу мою заковал, а теперь спрашиваешь?

—  Ступай пока. Думать буду.

Кликнул человека и отвернулся от меня, словно мочи у него нет никакой на меня смотреть. И снова обида меня взяла, сама не пойму на что. В клеть свою вперед стража бы побежала. А как привел он меня, сама как зверь метаться начала из угла в угол, как князь только что. Чего я снова в это ввязалась? Зачем? Ну что ж меня все не учит ничему жизнь-то? Дался мне этот князь! Сгубила бы его змея эта, мне-то какая печаль?

Остановилась я как столп соляной. Представилось только, да так ясно, как лежит он мертвый. Очи ясные закрыты, да бледен, недвижим —  сердце такой болью пронзило, словно иглу в него загнали. Что ж это делается? Да как же так?

Бежать мне отсюдова надо, да поскорее. Не выйдет добра тут никакого. Ох, чую —  не выйдет! Бежать и схорониться в своем лесу, впредь умнее быть и ни помогать кому не поподя. А князя того — до скончания века своего не видать. Года все перемелят, в пыль сотрут, да по ветру развеют. Позабуду его, иначе не быть мне ведьмой!

А в ночи пришел он ко мне.

Извелась я совсем, да умаялась. Свернулась на соломе, да задремала. Сладко так.

И вдруг сон слетел. Очей я не открывала, но то что огонь живой в моей клети и так сквозь веки  видела. Опасности не чуяла. И не от свету я проснулась.

— И откуда ты такая взялась, ведьма Ярина? Зачем явилась, зачем растревожила?

Тихий голос князя я спознала сразу. Лежу —  ни жива, не мертва. О чем это он? Почему сердечко так заколотилось? И от чего мне кажется, что не про невесту свою обманщицу он говорил сейчас? Чего так взволновалась, что дышу едва?

А потом меня будто перышком по щеке погладили.

Тут я не утерпела —  глаза распахнула. Князь то сразу увидел. Руку отдергивать не стал, как тать пряча.

—  Не спала?

Я села спешно, подальше от него в угол невзначай будто отодвинулась. А смотреть ему в глаза все одно нет мочи!

—  Надумал чего?

Думала —  охолонет, как про дело напомню. Ан нет…

Надвинулся на меня, да еще на шею руку положил, не отвернуться. да рука так горяча… Застыл, приблизившись, я уж тепло его живое ощущала, да дыхание и глазами своими черными по лицу мне так медленно ведет, пока на устах не остановился.

—  Ты что надумал, князь. Попутал меня с кем?

Как выговорить такое сумела до сей поры не понимаю.

— А ты точно ведьма?

Что за вопрос чудной?

— А то кто же?

—  Говорят, вы за силу свою ведьмовскую, сердце свое из груди вырываете и  хороните в тайном месте. Потому и холодны. Ни семьи вам не надо, ни любви. Правду ли сказывают?

—  Байки то. Без сердца никто жить не сможет.

—  А ты? —  и в очи мне так посмотрел, я обомлела вся. —  Есть у тебя сердце живое? Может ты в него другого человека пустить?

—  Никак снова тебя одурманили, князюшка? —  еле выговорила.

А он снова взгляд на губы мои опустил и склоняться ко мне начал:

—  То ты мне скажи, чем ты меня одурманила, ведьма Ярина.