Глава 20
Сама не знаю, что со мной. Ни жива ни мертва сижу, шелохнуться сил нет. Томление незнакомое будто все косточки размягчило. Жар по жилам потек. Что же это делается?
Нет! Нельзя мне!
В последний миг все ж отвернулась я, не дала устам нашим сомкнуться. На щеке горячее дыхание князя. Но насильничать он дальше не стал. А я сама ж отвернулась и сама же чую — щас заплачу. Еще больше того испугалась. С малых лет ни одной слезинки я не проронила, как к ведьме на поклон пришла.
— Во хмелю ты князь что ли? Гляди. С ведьмой баловать себе дороже выйдет.
— А ежели нет того страха во мне?
И прижался лбом горячим к виску моему. Но отчего ж в голосе такая мука мне чудится? Слова вроде дерзкие, а душа прям заныла. Будто увидала страдание его тайное, да давнее.
А потом и вовсе, что-то небывалое.
— Я-то дурак думал, что то она была. Глаза обманули, да сердце все одно молчало. И не зря. То все ж ты была…
Я дышать перестала, а потом и вовсе забыла, чтоб ни словечка не пропустить. Чудно… О чем он? В очи бы поглядеть. Ошибиться страшно. Пуще смерти.
Вороней будто перемену во мне почуял, сдвинулся немного. Глянула я в глаза его черные. Да снова обмерла. Так он смотрел на меня… Так смотрел!
Не держал меня боле, да щеки коснулся. Ласково да бережно, словно истаю я, как морок сонный. И мочи нет в очи его смотреть и своих отвести не могу. Сердце будто рванулось к нему, не удержать мне, силы такой нету.
Всхлипнула я или только помстилось, когда он все же коснулся уст моих своими?
Все перевернулось. И будто на всем белом свете нет никого кроме нас. Сладко и томно. И радостно, и страшно. Едва дотронулся, а будто вспыхнули пламенем мы, как травы сухие. Ничего до сей минуты будто не было, сдуло ветром как пыль. Так вот она какая, та любовь…
Грохот раздался такой, что мы в миг в себя пришли.
В миг морок развеялся. Я к стене отодвинулась. Князь из объятья меня отпустил. И когда только успел, я и не заметила... И отчего это будто зябко сразу стало?
Дверка в клеть настежь распахнута, за ней темно. И что там опрокинуться могло? Уже голоса слышны стали, челяди встревоженной.
Вороней встал, на шаг от меня отступил, с досадой по волосам провел. На меня снова горячим взглядом посмотрел, аж мурашки побежали.
— Позже договорим, — и с тем ушел.
Про светец, что принес, и на пустом ларе в углу поставил, он видать позабыл. По мне лучше б унес. В темноте мне было б спокойней. Или нет? Срам-то какой! Лучше б и правда темнотой укрыться! Стыда не оберешься!
Что ж это делается, люди добрые?
Сердечко все никак не успокаивалось. Прыгало, как пташка, вот-вот улетит. А куда? К нему?
Ох!
Да рази ж так бывает? Жила поживала, да ведать не ведала, что так бывает. А он? Что это такое он говорил? А смотрел так на меня почему? Да еще и поцеловал… Словно меня дороже нет никого для него на белом всем свете. А я? Когда ж я-то так прикипеть к нему, чужаку, успела? Не на лицо же красивое, да стать!
Мы ж почитай враги сейчас. Он же меня полонил, силком, против воли притащил в свои хоромы. Я ему помогла сколько раз, а он только неблагодарностью черной отвечал. Так как же я могла к нему прикипеть? Где ж я слабину-то дала, чтоб влез он в душу?
Светец уж погас, а я все металась, нет мне покою.
Запор загрохотал, и я проснулась. Забылась сном, когда в конец извелась от мыслей, да переживаний.
Думала Митка, да ошиблась. Не он то был.
“А кто ж, Яринушка? Ты чего замолчала?”
Задумалась я, ту ночь вспоминая. Вася, родная моя душа, я ему все как есть пересказала, ничего не утаила. Хоть и стыдно было, да чего там? Было же, того топором не вырубишь.
— Рати за мной пришли. В чертог пыточный вести, — про то мне баить совсем уж не хотелось. Устала. Погладила котика и хорошо я почуяла, как шерстка на нем под моей рукой, дыбом встала.
“Да как так-то? — вскочил Вася и заметался, хвостом по бокам бьет, чуть искры из глаз не летят. — Сам тебя соблазнил, а потом в пытошную?! Он человек вапче, аль зверь лютый?”
— Да звери, как по мне, подобрее людей будут. Убьют коли, да хоть не мучают. И все у них просто да понятно. Спи раз нужда есть, ешь-пей, женихайся. Подлость она только в людях прижилась, да расцвела цветом буйным.
“Твоя правда, Яринушка. Сколько смотрю на них, а все не пойму. Вот и Вороней этот. Ну хоть и не клялся тебе ни в чем, а все одно. Рази ж так можно? И что, небось, еще тебя обвинил, что это ты его в соблазн ввела? Одурманила ведьмиными чарами?”
— Не видала я его больше.
“Как так?”
— А вот так. От самого себя ему противно сделалось, что на меня позарился и сил не было глядеть. За него все невеста его драгоценная сделала. Слова его мне передала. И того довольно.
“Так это она передала, что он так сказал? И ни разочка не пришел?”
— Ни разочка.
Вася надолго замолчал, а потом башкой замотал и говорит:
“Вот хоть режь меня, Яринушка, хоть каленым железом жги, а только нечисто тут что-то”.
— Да разве я не понимаю того? — удивилась я. — Видать большая нужда была у Василиски, раз она не побоялась самого князя околдовать. Не ведьма она, но черным заговором пользовала. Только зачем то ей надобно было, я не ведаю. Да только так же, по незнанию видать, дорожку ей перешла, глаза ему открыла, глупая.
“Тут ты права, — метнул хвостом в нетерпении Василий. — Да не о том я”.
— О чем же тогда?
“Ты только не серчай, я все как мыслю скажу”.
— Говори уж. Когда это я на тебя серчала вообще?
“Вороней тот, по всем приметам судя, давно чародейку ту подозревал. И не было у него веры ей. Потому и свадьбу откладывал и холоден с ней был. Не мог он через себя переступить, душа к ней не лежала”.
Не хотелось мне про то говорить. И так уж душу всю растревожила. Да это ж не кто-то, а Вася мой. Раз уж начали, на том и закончим, да забудем. Как рану от гнили очистить надобно, чтоб она зажила.
Вздохнула, да крепко задумалась над словами котика.
— Тут мне возразить нечего. Мне и тогда показалось чудным многое. Так уж ее хвалили, так расписывали. А князь на нее прохладно смотрел. И вроде на людях не отталкивал, да только и не привечал слишком, как ни ластилась она к нему.
“Вот и мне так мыслиться. Не зря говорят, что со стороны виднее. Но не то главное”.
— А что же?
“Не все просто между вами с князем. Совсем не просто. Ты послушай, хоть и тяжело это тебе. Я ж добра тебе только хочу”.
— Понимаю я, Васенька, понимаю. Ты не переживай, да дальше сказывай.
“Князь энтот, мужчина серьезный, народ уважал его не зря. Сама ж говорила. То как он к тебе пришел… Ну, не верю я, что он развратник! Никак не поверю. Про тебя и разговору нет. Но и ты ж ему неспроста откликнулась. Ох, неспроста это!”
— Да ты к чему ведешь, никак не пойму, — что-то мне тревожно совсем сделалось.
“Любовь то, Яринушка. И вспыхнула она у вас почитай с первого взгляду. И слушая тебя, мне подумалось — уж не пара ли вы предназначенная?”
— Да ты что ж такое говоришь?! — я аж вскочила на ноги. — Не может такого быть! Ведьма я! Ведьма истинная! Тебе ли того не ведать?
“Ведаю, да только допрежь того что ты ведьма, ты все же человечка. Может ты и позабыла, что ты девица, да только ничего от того не поменяется”.
И прав он, только мне-то как с той правдой быть? Не любят ведьмы, замуж не выходят. Так уж испокон веку повелось.
“Ты ж сама подумай. Так-то рассудить, никто не запрещал ведьмам любить. Нету такого закону”.
И тут Васенька прав бы, только как же это? Всегда мы одинокие. Мудрость наша глубока, но она же и сердце остужает. Даже баек среди нас не было, чтоб какая-то ведьма бросила все и замуж пошла, семью завела.
— Ты ж сам знаешь. Невозможно то.
Села я на сундук, чуть не плача. С болью душевной на котика своего смотрю. Ну что за разговор он завел, зачем меня мучает?
“И мне не понятно, как так вышло. Все что мыслишь, да не говоришь, я и сам понимаю. Ведьмовство вас хранит от многих бед, но и от любви тоже. Только вот мыслю я так. А что ежели вы с князем все ж предназначенные? Коли вы связанные, то тут может и то что ты ведьмой стала не помеха, выходит?”
Ох… Редко, но бывает. Боги пару будто с рождения отмечают, по своему какому-то умыслу. Словно нить между ними, неразрывная, что тянет их друг к другу и никак ее не разорвать. Обязательно они встретятся и обязательно полюбят друг друга. Да так крепко, что один без другого жить не сможет. Слыхала я от наставницы притчу такую. Хоть она и говорила, что редкость то большая, она сама не видала, да наставнице ее довелось. Вот насколько редко такое случается. И что же — я и князь, такая пара и есть? И ведьмовство мое тому не помеха?
— Да как поверить в такое, Вася!
“А чего нет-то? Чего ты так взъерепенилась? Не нашего ума то дело, так Боги распорядились. Хотя, чего уж теперича. Может и случилось чудо такое, да только горевать о нем теперь незачем. Было, да прошло, быльем поросло”.
— Чей-то? — в смятении я вся спросила.
Вася на меня уставился в большом изумлении:
“Ох, растревожил я тебя, Яринушка. И правда стар стал, чуткость растерял. Не надо было мне то говорить тебе. Теперича уж все равно. Забудь, да не вспоминай”.
— Да как же забыть-то теперь? — я снова на ноги вскочила, заметалась в волнении великом. Сердце бьется, дыхания не хватает. Зубами и ногтями бы стену грызла, да царапала, лишь бы вырваться из этой душегубки!
“Да, что с тобой, Ярина? Охолони!”
Тут я только и припомнила, что не все еще коту рассказала:
— Да, как же охолонуть, коли он в сей час, в дому у меня почивает?!
Вася на меня уставился, даже рот раскрыл.
“Чего это ты такое говоришь, Яринушка? Либо умом пошатнулась? Кто он-то?”
— Князь! Кто ж еще-то? — сызнова плюхнулась я на сундук. Так же, и правда, в стену лбом биться начну, пока не расшибу. — Я вот в теле этом очнулась. Свершилось чудо великое. А через пару деньков он в мой дом явился. На горе мне. Он не он, не ведаю. Да только на лицо, голосом, по стати — один в один, как две воды капельки. И как мне теперь понимать сие? Ты мне скажи, вот как?
“ Не шуткуешь ты. Вижу. Да. Чего это делается-то? Ох. Пододь. Дай в себя приду”.
Теперь котик мой забегал по темнице, в волнении. Еще чуток и по стенам поскачет.
“Так уж он?” — наконец сел он у ног моих, в глаза вглядывается. — “Не ошиблась ты?”
— Да как тут ошибиться? Он ко всему прочему, пред людьми — муж мой!
“Муж?! Да как же это… Да что же…”
— Да, говорю ж, не знаю я! — закрыла я лицо руками, чтоб опять слезами не закапать.
“Охо-хонюшки… Чего ж это твориться? Но ты погодь. Погодь… Может оно и к добру, а не к худу? А что ежели я прав? Связанные вы, вот и случилась встреча? Сила великая тебя сюда перенесла, а может и его заодно?”
Я между пальцев на кота моего взглянула.
— Да разве такое возможно?
“Много чего на свете белом разуму нашему не подвластно. Тебе ль не знать? Так-то рассудить, а ведь прав я! Связанные вы!”
Руки я опустила и глядя в глаза кота своего, спросила, помертвевшим голосом:
— А как же с Василиской тогда? Ведь и ее, проклятую, я тоже повстречала.
Замер кот мой, будто и дыхание у него пресеклось. Тронь и на бок завалится, как идол каменный.
Тут сверху заскрежетало, через крышку солнечный свет брызнул.